Главная  >  Политика   >  Российская власть   >  Спецслужбы   >  История спецслужб России


Корпус жандармов на рубеже 50–60-х гг. ХIХ в.: традиции и новации

11 октября 2007, 251

В «Положении» 1836 г. был определен круг обязанностей нижних чинов корпуса жандармов: приведение в исполнение законов и приговоров суда, «поимка воров, беглых, корчемников, преследование разбойников и рассеивание законом запрещенных скопищ», «усмирение буйств и восстановление нарушенного повиновения», преследование контрабандистов, сопровождение арестантов, обеспечение порядка на ярмарках, торжищах, церковных и народных праздниках.

Корпус жандармов, постепенно обособлявшийся от военного ведомства, был исполнительным органом III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии на местах. История его создания, принципы кадровой политики, методы деятельности, структура управления в основном освещены в исследовательской литературе[1].

Сложившаяся к середине 50-х гг. ХIХ в. система его функционирования основывалась на Высочайше утвержденном 1 июля 1836 г. «Положении о корпусе жандармов». Данным актом определялись его состав, структура, порядок управления и комплектования дивизионов и команд, порядок и сферы деятельности жандармов, их содержание и довольствие[2]. Последующие изменения касались, главным образом, частных реорганизаций внутри общей системы (изменение границ жандармских округов, учреждение новых жандармских команд и т.д.)

В 1862 г. корпус жандармов состоял из:

· управления корпуса, включавшего корпусную квартиру в С.‑Петербурге и штаб корпуса (общее число служащих 63 чел.) Главный начальник III отделения одновременно был и шефом жандармов, а управляющий отделением (с 1839 г.) – начальником штаба корпуса жандармов;

· окружных управлений (164 чел.) Существовало 8 жандармских округов: I –С.‑Петербургский, II – Московский, III – Варшавский, IV – Виленский, V – Одесский, VI – Кавказский, VII – Казанский, VIII – Сибирский;

· управлений губернских штаб-офицеров (475 чел.) Такое управление обычно состояло из жандармского штаб-офицера, его адъютанта, нескольких унтер-офицеров и рядовых;

· жандармских команд (75 – в России и 43 – в Царстве Польском общей численностью 2.680 чел.) и других жандармских частей: Варшавского жандармского дивизиона (489 чел.), Лейб-гвардии жандармского полуэскадрона № 1 (181 чел.), жандармского полуэскадрона № 2 (93 чел.), команд при гренадерском и 6 армейских корпусах (217 чел.);

· управления Российского комиссара по пограничным делам с Пруссией (5 чел.)

С.-Петербургский и Московский жандармские дивизионы содержались, главным образом, за счет городских доходов. Номинальным был контроль над полицейскими управлениями на железных дорогах, которые, хотя и комплектовались жандармскими чинами, но находились в ведении министерства путей сообщения.

Общие расходы на содержание корпуса жандармов в 1862 г. составляли 943209 руб. 75 1/2 коп., а с исключением расходов на Варшавский жандармский дивизион и III округ корпуса жандармов, финансировавшихся за счет Царства Польского, равнялись 566203 руб. 40 коп. серебром[3].

Численность корпуса жандармов была стабильной в 1856–1863 гг., а затем наметился ее рост, связанный с созданием в 1864 г. в ряде местностей уездных жандармских управлений [4].

Что же входило в сферу деятельности жандармов?

В «Положении» 1836 г. был определен только круг обязанностей нижних чинов корпуса жандармов: приведение в исполнение законов и приговоров суда, «поимка воров, беглых, корчемников, преследование разбойников и рассеивание законом запрещенных скопищ», «усмирение буйств и восстановление нарушенного повиновения», преследование контрабандистов, сопровождение арестантов, обеспечение порядка на ярмарках, торжищах, церковных и народных праздниках. В отношении же губернских штаб–офицеров было сказано, что их обязанности определяются особыми инструкциями шефа жандармов (п. 47). В то же время п. 52 «Положения» весьма неопределенно указывал на некоторые особые виды ответственности жандармских чинов: «они ответствуют по званию своему за распоряжения, противные установлениям; а также упущения, или непорядки, если бы таковые от послабления власти, или недостаточного попечения последовали»[5].

Упоминаемые инструкции известны в литературе. Первая – с небольшими разночтениями публиковалась неоднократно[6]. Вторая, а точнее дополнение к «Инструкции», было обнаружено Т. Г. Деревниной и помещено в приложении к ее диссертации[7].

Автором инструкции считается А. Х. Бенкендорф. И. В. Оржеховс­кий полагает возможным участие в ее составлении М. Я. фон Фока[8]. Однако точных сведений об авторстве и о правовом статусе данных документов не обнаружено. Когда была составлена инструкция? Утверждалась ли она императором или же осталась внутриведомственным актом? Любопытно, что эти же вопросы задавали и сами жандармы.

Так на запрос штаба корпуса жандармов из III отделения в 1852 г. последовал такой ответ: «[…] в делах III отделения, по точнейшей справке, не оказалось никаких сведений ни о том, кто и на каком основании составлял секретные инструкции для жандармских штаб–офицеров, ни о том, когда именно и кем были утверждены эти инструкции»[9]. Не прояснился этот вопрос и через 20 лет. Так, в записке жандармского полковника П. В. Бачманова отмечалось, что инструкция «[…] была издана не с высочайшего утверждения, а от имени шефа жандармов, и, следовательно, ни для кого не была обязательною, за исключением чинов корпуса жандармов, как документ никому не известный и не имеющий силы законодательного акта». Однако суждения П. В. Бачманова опровергались в примечаниях к его записке (автор их неизвестен): «Из всеподданнейшего отчета ген.-ад. гр. Бенкендорфа за 1830 г. видно, что инструкция эта была высочайше утверждена[10], но по каким причинам удержана в секрете не известно, так как никаких следов об издании инструкции не найдено и сохранилось только одно ее содержание, вполне оправдывающее существующую легенду о белом платке»[11]. Спор, однако, велся по формальному вопросу, ибо для самодержавной России авторство документа, исходящего из собственной канцелярии импера­тора, не имело принципиального значения, и Высочайшее одобрение подразумевалось само собой.

Обратимся к анализу этих документов, сохранявшихся в силе до середины 60-х гг. ХIХ в. и зафиксировавших обязанности жандармских штаб-офицеров.

Прежде всего, им предписывалось: «Обратить особенное […] внимание на могущие произойти без изъятия во всех частях управления и во всех состояниях и местах злоупотребления, беспорядки и законопротивные поступки» (п. 1), а также наблюдать, «чтобы спокойствие и права граждан не могли быть нарушены чьей-либо личною властью или преобладанием сильных лиц, или пагубным направлением людей злоумышленных» (п. 2). При выявлении незаконных действий п.3 Инструкции предписывал «лично сноситься и даже предварять начальников и членов тех властей или судов или те лица, между коих замечены вами будут незаконные поступки» и доносить шефу жандармов только тогда, «когда ваши домогательства будут тщетны», «ибо цель вашей должности должна быть прежде всего предупреждение и отстранение всякого зла».

В Дополнении 6 пункт фактически повторял содержание п. 3 Инструкции, но с оговоркой: «должно вам поставить себя на такую ногу, чтобы местные начальства вас уважали и принимали бы извещения ваши с признательностью». Таким образом, в обязанности офицера недвусмысленно закладывалась идея не конфронтации и противостояния, а сотрудничества и добрососедства с местными властями. Не случайно п. 5 Дополнения разъяснял нормы поведения жандармского штаб-офицера. Он должен был обеспечить «общее уважение и доверие всех сословий и благорасположение всех гг. начальников, гражданских и военных» – «приличною покорностью и чинопочитанием к особам вас старшим, благородным и приветливым отношением с равными вам, ласковым и снисходительным отношением со всеми прочими».

Уж не было ли Дополнение реакцией на ретивость первых жандармских штаб–офицеров и жалобы местного начальства, недовольного таинственными и независимыми наблюдателями[12]?

Тенденция к умиротворению сосуществования гражданских властей и жандармских офицеров получила развитие в серии циркуляров по корпусу жандармов (1828, № 5; 1834, № 45; 1836, № 39). В них оговаривалась обязанность штаб-офицера «только уведомлять начальство о злоупотреблениях гражданских чиновников, не мало ни настаивая, ни об исследовании сих злоупотреблений, ни о поступлении к прекращению оных по законам, и не требуя уведомления о том, что по их сообщениям будет сделано, оставляя последнее на собственное распоряжение местного начальства» Кроме того, им запрещалось «входить в формальную или официальную переписку и сношения с местным начальством, но если их словесные представления не уважены», тогда надлежало донести об этом шефу жандармов, «не начиная ни переписки, ни малейшего несогласия с гражданским начальством»[13].

Это заключение подтверждает и акцент Дополнения на самостоятельность и негласность действий штаб-офицеров[14]. «Вы не должны, ни под каким видом, вмешиваться ни в какие действия и распоряжения присутственных мест и начальства, как по гражданской, так и по военной части. Вы должны избегать всякого вида соучастия и влияния на производство дел и на меры местным начальством предпринимаемые», – гласило Дополнение, противореча процитированному выше п.3 Инструкции.

Другое противоречие – в Инструкции патетически восклицалось: «Сколько дел, сколько беззаконных и бесконечных тяжб посредничеством вашим прекратиться могут […] В вас всякий увидит чиновника, который через мое посредство [т. е. шефа жандармов. – О. А.] может довести глас страждущего человечества до престола царского, и беззащитного и безгласного гражданина немедленно поставить под высочайшую защиту государя императора»[15]. А п.4 Дополнения предписывал: «Вы не должны отнюдь принимать никаких просьб, или жалоб на места и лица; ибо на сие есть определенный порядок и разные пути, законами установленные» (исключения допускались в случаях «обстоятельств особенной важности»)[16].

Весьма показательно требование Инструкции «даже по собственному влечению сердца» отыскивать «бедных и сирых, служащих бескорыстно верой и правдой» для оказания им «возможного пособия». Однако размах благотворительной деятельности ограничивался 2000 руб. сер. в год.

Публикация Инструкции гр. А. Х. Бенкендорфа в «Русском архиве» сопровождалась редакционными разъяснениями о «самых благих намерениях» учредителей тайной полиции. Жандармский полковник П. В. Бачманов считал ее «выпиской из св[ятого] Евангелия»[17].

Современные исследователи пишут о «демагогических словах Бенкендорфа», о насквозь фальшивых обещаниях о защите бедных и сирых[18]. Правда, Д. Рац считает, что обвинение создателей III отделения в иезуитстве «слишком упрощено и однобоко». Истоки же благих начинаний автор склонен видеть в личных качествах Бенкендорфа[19]. Д. И. Олейников вполне резонно отметив, что целью деятельности тайной полиции при Бенкендорфе было «не переустройство общества», а «оздоровление его при существующем устройстве», оценивает этот план как «грандиозный социальный проект»[20]

Думается, нет особых оснований ни для умиления чистотой помыслов А. Х. Бен­кендорфа и Николая I, ни для обвинения их в лживости и лицемерии, ни для восторгов по поводу масштабности социального реформирования.Жандармский штаб–офицер А. И. Ломачевский находил Инструкцию похожей на Наказ Екатерины II губернским прокурорам[21]. Определенное созвучие можно заметить и с Наказом Александра I саратовскому губернатору, и с положениями закона «О главных начальниках губернии», и даже с проектами П. И. Пестеля[22].

Поэтому можно утверждать, что идеал «благосостояния и спокойствия», славословие о защите и покровительстве притесненных и т.п. – это расхожие официальные штампы, не лишенные элементов социальной демагогии. Корни их – в официальной доктрине власти, утвердившейся в начале XVIII в. – доктрине полицейского (регулярного) государства.

В первой половине XIX в. в России власть из традиционной (ограниченной традицией и обычаем) все больше становилась законной, т. е. законодательно определенной. Не подвергая сомнению исконные основы: патернализм, безграничную веру в могущество и священность монарха, сама верховная власть эволюционировала в направлении к правовому государству, концепция которого доминировала в европейской либеральной правовой мысли того времени. Принципы естественного права и рационалистические основы законодательства периода просвещенного абсолютизма облегчали это движение.

Так, А. Я. Аврех, касаясь оценки документов екатерининской эпохи (и даже более ранней «Правды воли монаршей»), отмечал, что в них содержатся некоторые принципы буржуазного права, а непоследовательность в выражении этих идей говорит лишь «о начальной стадии процесса, о мере буржуазности, о том, что принцип этот провозглашен феодальным государством». Ссылаясь на вывод Н. И. Павленко о том, что «генеральной идеей российского абсолютизма, начиная с Петра I, была идея «общего блага» и «всенародной пользы», А. Я. Аврех заключал: «Нетрудно видеть, что это основной принцип буржуазного общества, сводящийся к идее гражданского равенства при якобы надклассовом государстве, выраженный в старомодной манере XVIII в.»[23].

В связи с этим важно и наблюдение Б. Н. Миронова, отметившего, что до середины XIX в. под понятием правовое государство подразумевалось обеспечение индивидуальных прав граждан, свободы человека от угнетения его со стороны других людей, а не защита от давления государства через предоставление народу гражданских и политических прав[24].

В одном из своих отчетов (Краткий обзор общественного мнения в 1828 г.), руководство III отделения сформулировало общие, народные представления о сути монархического начала в России. По мнению жандармских чиновников: «В глазах образованных классов и народа самыми ценными качествами государя являются: его способность к административной деятельности, его любовь к правосудию, его стремление самому все видеть, все знать, уничтожать злоупотребления, наказывать виновных и награждать за заслуги […], показывая бюрократам и народу, око земного бога блюдет над ними подобно провидению»[25]. Хотя в Обзоре речь идет именно об «особе государя», из процитированных слов видно, сколь органично включалась в систему российского абсолютизма жандармская организация.

Возвращаясь к предмету нашего исследования, можно заключить, что создание III отделения и корпуса жандармов, определение в Инструкции задач сих учреждений – «споспешествовать благотворительной цели государя императора и отеческому его желанию утвердить благосостояние и спокойствие всех в России сословий, видеть их охраняемых законами и восстановить во всех местах совершенное правосудие» – было попыткой абсолютистского государства обеспечить феодальными мерами и способами, без буржуазных преобразований и демократических институтов движение к таким принципам государственности (равенству перед законом, торжеству права над произволом и т. д.), универсальный характер которых был уяснен русским обществом со времени просветителей. Это желание подстроиться под принципы через усиление государственного проникновения, через полицейскую заботу об общем благе, о каждом слабом, о бедных и сирых. Учредителей III отделения не смущало то обстоятельство, что их детище строилось на отрицании тех принципов, к которым они стремились: восстановить правосудие изъятием из судебного рассмотрения различных дел, охранять законами подданных через вторжение в частную жизнь, нарушая даже немногие сословные права и привилегии[26].

Таким образом, при общем движении к «правомерной бюрократической монархии»[27] Николая I, создание III отделения – это своеобразное попятное движение, агония полицеизма (в плане конкретных направлений деятельности (надзора за нравственностью и проч.)) и апогей административной централизации (с точки зрения методов государственного вмешательства). Вместе с тем, утверждение И. М. Троцкого о том, что борьба с бюрократической системой ставилась III отделением «всерьез»[28], именно всерьез принять нельзя. Как уже было показано, обремененные государственной властью «сильные лица» (п. 2 Инструкции) были фактически защищены и от жандармских «добрых внушений» и от гласного обнаружения «худых поступков перед правительством». Определенный простор деятельности оставался в гражданско-правовой сфере – защита «невинных жертв алчности», борьба с пагубными намерениями «воспользоваться собственностью ближнего», но и здесь отсутствие разработанной процессуальной системы предлагало носителям голубого мундира исключительный, надзаконный, но «прямой и кратчайший путь к покровительству его Императорского Величества»[29].

Инструкция не разъясняла, а скорее маскировала характер конкретных действий жандармских офицеров. Что означало на практике требование «обратить особенное внимание» или «наблюдать»?

К тому же, сфера жандармской компетенции была безграничной. «Впрочем, – говорилось в Инструкции, – нет возможности поименовать здесь все случаи и предметы, на кои вы должны обратить свое внимание, ни предначертать вам правил, какими […] вы во всех случаях должны руководствоваться».

Не случайно заключительное наставление А. Х. Бенкендорфа вызвало значительное число начальственных циркуляров. И здесь выявляется еще одно противоречие: полная свобода действий заменялась мелочной регламентацией.

Помимо Инструкции и Дополнения к ней, жандармский штаб-офицер должен был руководствоваться особыми предписаниями, определявшими его права и обязанности во время рекрутского набора и при исполнении должности коменданта на ярмарках. Специальными циркулярами по корпусу жандармов ему вменялось в обязанность «независимо от назначенных местным начальством исследований» проводить собственные «розыскания» при значительных пожарах или подозрении в поджоге; посещать тюрьмы для осмотра положения арестантов; находиться при производстве следствия по делам особой важности: о смертоубийстве, разбое, грабежах, насилии, подделке денег, похищении церковного или общественного имущества, о волнении и неповиновении крестьян, а также о жестоком обращении с крестьянами помещиков, арендаторов, управителей[30]; инспектировать жандармские команды, участвовать в губернском совещательном комитете по делам раскола и даже … «мирить ссорящихся, не вмешиваясь официально»[31].

Особый интерес представляют приказы, касающиеся организации и приоритетов политического надзора, ибо в жандармских инструкциях об этом речь не идет.

Проживая в губернском городе, жандармский штаб-офицер был поставлен в непростое положение. Предписанием шефа жандармов от 22 июля 1833 г. был определен порядок осуществления надзора в губернии: «По прошествии некоторого времени по прибытию в губернию […] наблюдению вверенную, ознакомясь с губернскими чиновниками и вообще в городе живущими, объезжать непременно один раз все уезды губернские, дабы […] приобрести достаточное понятие как о чиновниках, в городах и уездах служащих, так и других лиц, и сделать нужные знакомства и связи с людьми могущими быть полезными; впоследствии же дозволяется им отлучаться в уезды только в одних экстренных случаях». При этом спектр полицейских интересов был достаточно широк.

Губернскому жандармскому штаб-офицеру предписывалось:

· «наблюдать, но только негласным образом за общим ходом дел и расположением умов, обращать особенное внимание на то, какое влияние производят распоряжения правительства и не кроются ли злоумышленники в числе граждан, стараясь сколь возможно домашним образом дать хорошее направление делам, отступающим от прямого пути» (Приказы по корпусу жандармов 1834 г. № 49, 1836 г.- № 39, 1843 г.- № 6);

· «наблюдать неослабно за действиями римско–католических священников, назначаемых к нижним чинам [корпуса] внутренней стражи относительно отправления ими духовных треб» (Приказ по корпусу жандармов от 13 мая 1839 г);

· « обращать [внимание] на являющиеся в народе толки, стараясь открывать источник оных» (Предписание по корпусу жандармов от 24 декабря 1839 г.). В 1854 г. в связи с массовым бегством крестьян центральных губерний для записи в сухопутное и морское ополчение, вызванное слухами об освобождении от крепостного состояния и казенных повинностей «охотников», штаб-офицерам предписывалось «содействовать губернским начальствам к опровержению слухов, удерживать бежавших и стараться обнаруживать подстрекателей»[32];

· «наблюдать за губернскими ведомостями и о статьях, которые почему-либо обращают на себя внимание, доводить до сведения начальства» (Предписание по корпусу жандармов от 22 апреля 1840 г. и от 21 марта 1843 г.);

· «наблюдать за действиями офицеров и чиновников ведомства путей сообщения и публичных зданий» (Предписание по корпусу жандармов от 31 августа 1842 г.);

· «наблюдать, имеет ли полицейское начальство бдительный надзор за частными сходбищами и собраниями» (Предписание по корпусу жандармов в конце 1849 г.);

· «наблюдать за недопущением политических преступников в воспитательские должности, не только в казенных заведениях, но и в семействах» (Предписание шефа жандармов № 1800 1855 г.);

· «иметь самое бдительное и строгое наблюдение» за распространением изданий Вольной русской типографии А. И. Герцена, «стараясь всеми мерами к обнаружению этих сочинений» (циркуляры шефа жандармов № 1302 (от 21 июня 1853 г.), № 2054 (1855 г.) и др.)[33];

· «наблюдать за путешественниками, отправляющимися по России для собирания разных сведений, не возбуждают ли они в народе ложные и вредные толки под предлогом собирания сведений о быте крестьян и имеют ли они от ученых обществ, утвержденных правительством, надлежащие виды» (Циркуляр МВД от 4 января 1860 г. № 3);

· «наблюдать за не дозволением нижним чинам давать публичные литературные вечера или участвовать в оных» (Предписание шефа жандармов от 12 апреля 1862 г. № 1249)[34].

При такой широте обязанностей по надзору штаб-офицер находился в непростом положении. Усугублялось оно еще и ограниченностью в источниках информации. Так, жандармам «запрещалось требование письменных дел из присутственных мест для рассмотрения и извлечения из них выписок» (Предписание шефа жандармов 1836 г. № 39). В то же время Дополнение к Инструкции категорично предписывало: «наблюдать в донесениях ваших ясность и точнейшую истину, не позволяя себе гадательных заключений, но основываясь на положительных убеждениях».

Но, видимо, осознав, что, исполняя все предписания в точности, жандармский офицер будет обречен на молчание, III отделение допустило послабление. Управляющий III отделением доводил до сведения офицеров (7 октября 1842 г.): «В донесениях, основанных не на фактах, составляющих законное доказательство того, о чем доводится до сведения, но только на собранных ими частных сведениях, – каковы донесения допускаются, излагать и собственные заключения о степени справедливости или правдоподобности описываемых обстоятельств»[35].

Губернскому жандармскому штаб-офицеру было предписано доставлять сведения:

· «о лицах, почему-либо обращающих на себя особенное внимание или имеющих по званию своему, богатству, связям, уму, просвещению и другим достоинствам влияние на окружающих и даже на чиновников высшего звания» (два раза в год, в январе и июле);

· об урожае хлебов и трав (15 июня, 1 августа, 15 октября);

· о занятиях штаб-офицеров и состоящих при них адъютантов (каждую треть года);

· «о состоянии умов и духе народном» (ежемесячно);

· о ярмарках (отчеты) и донесения о случайных происшествиях в губернии;

· доставлять списки мировых посредников и судебных следователей, «верно обозначая в оных, имеют ли они все данные к занятию столь важных должностей, а также где получили воспитание, и какое занимали последнее место по службе» (3 раза в год)[36].

Сложившаяся в николаевское царствование система информирования III отделения о положении на местах, видимо, не в полной мере устраивала новое руководство высшей полиции[37]. Поэтому, продублировав (4 июля 1856 г.) неоднократно издававшееся ранее предписание шефа жандармов – «обо всем заслуживающем внимания, что дойдет до […] сведения, без малейшего отлагательства донести шефу», еще дважды (директивами управляющего III отделения от 28 сентября и 12 октября 1856 г.) конкретизировали требование к донесениям. В частности, необходимо было указывать, сообщено ли местному начальству о доносимых противозаконных поступках и если не сообщено, то по каким соображениям; и надлежало информировать о результатах начатых дознаний, «о замечательных событиях или распоряжениях по другим предметам, не ожидая по каждому особого на то предписания»[38]. Такие особые предписания были не редки и касались выявления случаев проникновения в губернии изданий А. И. Герцена, различных прокламаций и воззваний.

Если говорить о результатах деятельности губернских жандармских штаб-офицеров по предупреждению «злоумышлений противу правительства», то о них весьма нелестно отзывался управляющий III отделением А. Л. Потапов. По его мнению к середине 1863 г., за время его службы в тайной полиции (с октября 1861 г.), ни одно такое «злоумышление» не было открыто чинами корпуса жандармов. «Деятельность же офицеров корпуса жандармов ограничивается доставлением сведений о необыкновенных случаях и весьма часто бывает, что донесения их получаются после сообщений гражданского начальства», – писал А. Л. Потапов 12 июня 1863 г. [39].

Зачастую, сведения, сообщаемые жандармами о лицах, состоящих под секретным надзором, носили формальный характер. Все это имело объяснение. В черновике записки «О полицейских мерах» (1862 г.) А. Л. Потапов, сетуя на недостаточность средств для должной организации надзора, особо отмечал плачевное состояние дел в губерниях. На местах наблюдение ограничивалось только деятельностью жандармских штаб-офицеров, «от которых по жительству их в губернском городе и по небольшому вообще составу корпуса жандармов, может ускользать весьма многое, и которые при всем усердии своем, не только не имеют возможности и средств проникать в тайные действия жителей губернии, но встречают затруднения своевременно узнавать истину обыкновенных происшествий, основываясь иногда на одних слухах или тех сведениях, которые сообщаются им частным образом местными полицейскими чиновниками»[40].

Понимая объективную невозможность получения обстоятельной информации без изменения системы надзора на местах, руководство тайной полиции продолжало «выжимать» всевозможные сведения от своих местных представителей. Это видно из предписания начальника 7 округа корпуса жандармов саратовскому жандармскому штаб-офицеру от 8 февраля 1865 г. Циркуляр гласил: «Некоторые гг. штаб-офицеры, ограничиваясь представлением начальникам губерний в III отделение с. е. и. в. к. списков о всех лицах, отданных под надзор полиции, и доставляя только мне копии с таковых списков, заканчивают свои наблюдения над лицами, порученными их секретному надзору». Исходя из этого, окружной начальник предписывал предоставлять «сведения собственно Вашего секретного наблюдения и о выполнении полицейского надзора»[41].

Может быть, контроль за соблюдением законности был организован лучше? Обратимся к «всеподданнейшим» отчетам III отделения. В них существовала специальная рубрика «О злоупотреблениях и неприличных действиях служащих лиц» (1856 г.), «О неприличных поступках и злоупотреблениях служащих лиц» (1857 г.), «О злоупотреблениях по службе» (1858 г.) и т. д.

Так, в отчете за 1856 г. указывалось, что по инициативе жандармского штаб-офицера в Симферополе возбуждено и передано военному министру дело о злоупотреблениях интендантов Южной и Крымской армий, а по донесению пензенского штаб–офицера начальнику губернии сообщено о злоупотреблениях полицмейстера во время одной из ярмарок.

В то же время о недовольстве жителей Астрахани военным губернатором Васильевым и злоупотреблениям покровительствуемых им чиновников информация поступила из «частных сведений» (в данном случае из перлюстрированного письма). Аналогичным образом узнавало III отделение и о том, что начальник Минской губернии «теряет уважение от незнания светской жизни», и, находясь под влиянием своей жены и чиновников, закрывает глаза на многочисленные нарушения законов. По запросу из III отделения штаб-офицер «подтвердил подробности» (следовательно, либо знал о них, либо легко выявил). Астраханскому штаб-офицеру было предписано оказать содействие специально направленному чиновнику министерства внутренних дел[42].

В отчете за 1857 г. все сведения указанного раздела были получены, главным образом, от частных лиц, а жандармские офицеры вели лишь следствие[43].

В последующих отчетах зафиксировано похожее состояние дел.

В чем же причины столь слабого надзора за соблюдением законности? Помимо названных выше, можно отметить и некомпетентность жандармских штаб–офицеров в гражданских делах. Об этом прямо свидетельствовал в своих «Записках жандарма» А. И. Ломачевский: «как мог я […] ходатайствовать за то или другое лицо, спорить о деле в том или другом присутственном месте, когда, наравне с большинством военных, я не имел еще точного понятия о цели учреждений, границах власти, размере обязанностей и степени ответственности каких-то земских, совестных, сиротских и уездных судов, консисторий, магистратов, кагалов, ратуш, дум, приказов, откупов, опек, правлений и палат?»[44].

На другую причину указывал Н. П. Огарев: «Жандармский полковник редко является врагом губернатору и грабит, где может, заодно с губернскими властями, и пишет доносы с согласия губернатора, если кому из них нужно утопить человека»[45].

Сложность положения жандармского штаб-офицера по отношению к губернатору и местному «обществу» признавали и авторы ряда записок, представленных в 1864–1866 гг. в созданную при штабе корпуса жандармов комиссию по пересмотру жандармской инструкции.

Так, в подготовленной для А. Л. Потапова записке, бывший начальник IV округа корпуса жандармов генерал-майор Гильдебрант весьма обстоятельно изложил те трудности, с которыми сталкиваются жандармы.

Для того чтобы они могли добросовестно выполнять свои обязанности, необходимо было обеспечить для жандармских штаб-офицеров независимое положение в губернии и защитить их от произвола и наговора местных властей. Генерал-майор Гильдебрант писал: «Вообще губернатор или генерал-губернатор не должны воображать, что по первой их жалобе штаб-офицер без всякой дальнейшей расправы, будет удален из губернии; тогда они будут осторожнее и внимательнее к нему и не станут, превозносясь своими связями (чему бывали примеры), [заявлять], что прогонят его когда вздумается». Иначе же «вместо беспристрастного и благородного исполнения трудной своей службы, станет изворачиваться и хитрить, угождая и прислуживаясь на обе стороны, т.е. станет обманывать и свое, и местное начальство». И заключая мысль, прибавлял: «так, к сожалению, действуют многие штаб-офицеры»[46].

Однако это противостояние имело и свои плюсы. По словам Г. Д. Щербачева, «такое двоевластие имело для населения ту хорошую сторону, что, сдерживая порывы начальнического произвола, оно заставляла обе власти осмотрительнее и добросовестнее относиться к исполнению возложенных на них обязанностей»[47].

В сохранившейся в делах штаба корпуса жандармов записке (без подписи) «Об учреждении корпуса жандармов и о наблюдательной инструкции» (датирована 5 марта 1864 г.) специально рассматривался вопрос взаимоотношений жандармов и общества.

В частности, касаясь содержания «Инструкции» и «Дополнения», автор записки отмечал, что эти документы «имели еще более парализующее действие на службу чинов корпуса жандармов тем, что уменьшив значение их пред местною властью, поставили их в необходимость заискивать благорасположение гражданских и военных начальников и тем самым лишили их доверия общества, которое, не зная обязанностей, возложенных на них первоначальной инструкцией, видело в них вовсе не сдерживателей личного произвола и устранителей нарушения закона, а только сильных своим жандармским начальством помощников местных властей, не имеющих право открыто принять никого под свою защиту». Таким образом изменился и сам характер учреждения. Чины корпуса жандармов были поставлены в «самое фальшивое положение и поэтому служба в означенном корпусе до того упала в общественном мнении, что, к сожалению, жандармский мундир не всякий одевал охотно и прибегал к нему только в крайности». Следствием этого было то, что «упадок общественного доверия препятствовал приобретению людей, особенно способных к службе жандармской»[48].

Аналогичные настроения отмечал и П. В. Бачманов, писавший в 1871 г.: «Большинство чуждалось жандарма и избегало его, из опасения быть заподозренным в сношениях с III отделением, в шпионстве, и если от жандарма не отворачивались слишком явно, то только из страха»[49].

Отношение общества к жандармам было весьма осторожным и зависело, во многом, от личных качеств штаб-офицера.

По словам Э. И. Стогова, репутация жандарма в обществе определялась характеристикой – «доносчик и несносный придирала даже в частной жизни»[50]. Известна и острота на сей счет Н. С. Ржевской: «Скажите, какая разница между жандармом и беременной женщиной?… Не знаете… Ну, я вам скажу. Беременная женщина, при известных условиях может и «не доносить»…, а жандарм непременно донесет»[51].

Однако новым временам соответствовали и новые нравы. Астраханскому жандармскому штаб-офицеру, поддерживавшему контакты со ссыльными, по словам В. В. Берви, «все общество рукоплескало»[52]. А. М. Унковский рассказывал о том, что «Колокол» получал иногда от жандармского полковника И. М. Сима­новского: «Бывало, когда я получу раньше от кого другого, он берет у меня, тихонько, конечно»[53]. А подполковник Н. Е. Зорин «жандарм по призванию и по профессии», открывший в Вологде «свой домашний заговор чисто местного характера» в семинарии, был, по мнению Н. Ф. Бунакова, «очень тонкого ума и характера, притом несомненно умный, начитанный и даже симпатичный человек»[54]. Оказался возможным и такой, казалось бы, невероятный факт: находившийся под полицейским надзором артиллерийский капитан и издатель журнала «Московское обозрение» А. И. Лакс стал жандармским офицером[55].

Но были и примеры другого характера. Так, в 1857 г. капитан корпуса жандармов Скосырев, исправлявший должность астраханского губернского штаб-офицера, был зарезан в своей квартире находившимися в услужении дворовыми людьми его матери. Как явствовало из поступившего в III отделение донесения, «поводом к сему преступлению было жестокое обращение Скосырева с людьми, в чем он и прежде был замечен»[56].

Но это, конечно, случай исключительный. Если жандармы и не выделялись жестокостью, то и нравственными авторитетами они не слыли. Это понимало и руководство корпуса жандармов. Генерал-майор Гильдебрант в цитировавшейся уже записке отмечал: «[…] странно было бы воображать жандармского штаб-офицера, между коими встречаются весьма посредственные личности [против этих слов А. Л. Потапов отметил: «И даже хуже»] – какими-то фениксами, соединяющими в себе все возможные совершенства и добродетели, которых в сущности требует от них инструкция»[57].

Однако подобный критический настрой шеф жандармов В. А. Долгоруков не разделял. На записке А. Л. Потапова от 12 июля 1863 г. против строк, в которых порицалась деятельность жандармов, он написал: «По моему мнению, она большей частью заслуживает похвалы»[58]. Долгоруков отличался идиллическим взглядом на жизнь и не очень-то присматривался к реалиям.

Нравственный авторитет жандармов, о котором так пеклось руководство тайной полиции, был необходим, дабы, как говорилось в Инструкции, приобрести «себе многочисленных сотрудников и помощников, ибо всякий гражданин, любящий свое отечество, любящий правду и желающий зреть повсюду царствующую тишину и спокойствие, потщится на каждом шагу все охранять и вам содействовать полезными своими советами и тем быть сотрудником благих намерений своего государя»[59].

Вот почему жандармскому офицеру необходимо было иметь широкий круг общения. Н. В. Шелгунов приводил в воспоминаниях слова жандармского офицера, рассказывавшего, что ему совсем незачем держать агентов: «Сидя дома, я знаю все, что делается в городе, каждый, кто приезжает ко мне с визитом или в гости, рассказывает все, что он видел или слышал»[60]. Не случайно угроза пострадать за «длинный язык» заставляла осторожничать в присутствии жандарма. Полковник Рындин в своем донесении от 13 июня 1858 г. признавал, что если кто «при личной доверенности» и сознается в чтении запрещенных изданий, то выяснять, откуда они получены, бесполезно и вредно. «Бесполезно потому, что едва ли кто решится об этом объявить агенту высшей полиции, а вредно, потому что такою попыткою можно внушить к себе совершенную недоверчивость, с которой и без того так трудно бороться»[61].

Руководителям тайной полиции казалось, что изменить положение возможно, сделав деятельность жандармов гласной. «Это гласное положение поставит жандармских штаб-офицеров на ту точку морального влияния, на которой начальство желает видеть их; и дух времени требует, чтобы в общественном мнении действия жандармских штаб-офицеров не считались какою-то контрабандою, когда все ищут опоры в принципах Законности и Гласности», – писал автор одной из записок. Против этих слов В. А. Долгоруков пометил: «Совершенно согласен»[62].

Высказанные идеи нашли отражение в новой инструкции, которую составила упоминавшаяся выше комиссия. Эта инструкция, созвучная мыслям А. Х. Бен­кендорфа, подлежала оглашению в основных чертах. Однако приведение ее в действие было отложено «до более благоприятного времени»[63], которое так и не наступило. После покушения Д. В. Каракозова, в одобренный В. А. Долгоруковым проект новый шеф жандармов П. А. Шувалов внес существенные коррективы, сокращавшие филантропическое славословие и приспосабливавшие ее к реалиям второй половины 60-х гг.

Помимо общих наставлений реорганизации требовала и сложившаяся система надзора. В записке «О пересмотре инструкции и расширении прав губернских жандармских штаб-офицеров» разбирались затруднения, с которыми сталкивались офицеры корпуса жандармов. «В некоторых частных случайностях в самом губернском городе сношения и связи штаб-офицера положим, могут быть иногда достаточны, но если дело касается каких-либо правительственных ведомств, то всегда ли штаб-офицер может иметь в них таких знакомых, которые были бы расположены к нему до степени полной откровенности и самоотвержения. Своим же лицом не всегда бывает ему возможно навести справку, не возбудив подозрение начальствующего лица, в том особенно случае, когда справка касается уяснения незаконных его действий.

Вне губернского города, жандармскому штаб-офицеру исполнять инструкцию нет никакой возможности, и он должен ограничиваться только теми сведениями, которые сообщит ему начальник губернии, не имея средств выезжать в уезды по своему усмотрению»[64].

В. А. Долгоруков согласился с изложенными рассуждениями: «Средства для наблюдения действительно необходимы, поэтому учреждение уездных жандармских команд[65] предоставляет штаб-офицеру иметь надежных агентов в различных сословиях, разрешение им объезжать иногда губернию, дабы знакомиться с ходом дел и личностями, все это упрочило бы их значение […]». Далее шеф жандармов отмечал, что им поручено составить «соображения» о необходимых улучшениях. В данном случае В. А. Долгоруков думал о перспективе: «Подобные улучшения будут неминуемо сопряжены с новыми расходами – расходы сии необходимо исчислить сколь возможно сокращенные[66]. Но останавливать соображения единственно потому, что, вероятно, предполагаемые расходы не будут разрешены никак не следует, если какое-либо изменение действительно нужно, то, прежде всего, надлежит ясно его определить, а затем оно может быть введено, если не сегодня, то завтра. Важно отдать себе верный отчет в том, что представляется полезным, – изложить это в логическом порядке, – не увлекаясь умозрениями, – держаться практики и стараться ограничиваться источниками существующими»[67].

Как видим, недостаток денежных средств ограничивал преобразовательскую инициативу. Однако тревожная политическая обстановка облегчала получение денег из государственного казначейства на полицейские нужды. Так, в середине 1863 г., отпускалось на секретные расходы начальнику II округа корпуса жандармов 5000 руб., а начальнику IV округа – 2000 руб. Кроме того, дополнительно, «по случаю настоящих обстоятельств» было направлено финляндскому штаб-офицеру 200 руб., а казанскому и нижегородскому – по 600 руб[68].

Подобные выплаты постепенно входили в систему. Так, в связи с распространившимися в Поволжье пожарами, специальным секретным предписанием III отделения (от 31 мая 1865 г.) саратовскому жандармскому офицеру вменялось в обязанность «обращать зоркое внимание на подозрительные личности и на возникающие в народе слухи, особенно во время пожаров». Наиболее важным в циркуляре было уведомление о разрешении штаб-офицеру приискать 1–2 агентов «для наблюдения в местах, где стекается наиболее народа, преимущественно на волжских пристанях, с которых вышеупомянутые личности могут свободно направляться во внутренность края»[69]. При этом письме направлялась и сумма в 300 руб. сер. на текущий год. Аналогичные указания были даны жандармским офицерам в Казанской, Симбирской, Самарской, Нижегородской губерниях. Это позволило подобрать на время навигации по 2 агента с оплатой по 50 руб. сер. для разъезда на судах и наблюдения за пассажирами.

Принципиальные изменения в системе надзора предлагались и ранее. В 1864 г. по инициативе ген.-ад. Н. А. Огарева был поднят вопрос об учреждении в Поволжском крае жандармских наблюдательных пунктов, как это уже было сделано в Северо–Западном крае и Царстве Польском, однако, необходимость значительных издержек и разногласия между шефом жандармов и министром внутренних дел о ведомственной подчиненности чинов этих управлений, оставили вопрос нерешенным.

Руководство III отделения отстаивало принцип непосредственного и исключительного подчинения всех жандармских управлений «одной главной наблюдательной власти». Но, учитывая различные исключительные обстоятельства, оговорки о временном характере подчинения, необходимость всевозможных дополнительных согласований, оно в общем-то мирилось с тем, что III округ корпуса жандармов находился в полном ведении наместника Царства Польского, уездные жандармские управления в Северо-Западном крае подчинялись местной администрации, полицейские управления на железных дорогах зависели от ведомства путей сообщения[70].

И только при новом начальнике III отделения П. А. Шувалове, все жандармские части и управления вошли в состав корпуса жандармов и были подчинены его шефу[71]. С мая 1867 г. началось создание в губерниях жандармских наблюдательных пунктов. Тогда же была принята «Временная инструкция чинам наблюдательного состава корпуса жандармов», а в сентябре было утверждено новое «Положение о корпусе жандармов».

В новых условиях, после покушения Д. В. Каракозова, беспокоившие В. А. Дол­горукова проблемы повышения нравственного авторитета жандармов, изменения характера их взаимоотношений с обществом потеряли свою актуальность. Содействия благомыслящих граждан, поверхностного жандармского надзора было явно не достаточно для обеспечения государственной безопасности, ставка делалась на собственные силы: на явных и тайных сотрудников, на ужесточение режима ссылки и административного надзора.

--------------------------------------------------------------------------------

[1] Оржеховский И. В. Самодержавие против революционной России. М., 1982.C. 37–49; Рууд Ч., Степанов С. А. Фонтанка, 16. Политический сыск при царях. М., 1993. С. 45–55.

[2] ПСЗРИ. Собр. 2. Т. ХI. Отд. 1. № 9355.

[3] ГАРФ. Ф. 945. Оп. 1. Д. 50. Л. 1–4.

[4] ГАРФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 21. Л. 147; Д. 27. Л. 322; Д. 28. Л. 429; Д. 30 Л. 312.

[5] ПСЗРИ. Т. ХI. Отд. 1. № 9355.

[6] Бодянский О. Инструкция жандармским чиновникам // Чтения в МОИДР. 1871. Т. 1. С. 197–199; Н. [Зибер]. К истории жандармской полиции в России // Юридический вестник. 1882. № 11. С. 425–426; Инструкция графа Бенкендорфа чиновнику III отделения // Русский архив. 1889. № 7. С. 396–397.

[7] Деревнина Т. Г. III отделение и его место в системе государственного строя абсолютной монархии в России. (1826–1855 гг.). Дис. … канд ист. наук. М., 1973. С.179–181. Здесь цитируется по экземпляру, хранящемуся в ГАСО. Ф. 53. Оп. 9. Д. 25. Л. 10–10 об.

[8] Оржеховский И. В. Указ. соч. С. 58.

[9] ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1852. Д. 58. Л. 11 об.

[10] В «Отчете о действиях корпуса жандармов за 1830 г.» упомянуты «прямые обязанности» жандармских генералов, штаб- и обер-офицеров, «возложенные на них общим постановлением высочайше утвержденных в их руководство инструкций» (Гр. А. Х. Бенкендорф о России в 1827–1830 гг. // Красный архив. 1930. № 1. С. 145.).

[11] ГАРФ. Ф. 109. СА. Оп.3. Д. 746. Л. 8 об-9. Якобы при учреждении III отделения Николай I вручил А. Х. Бенкендорфу платок и сказал: «Вот тебе все инструкции. Чем более отрешь слез этим платком, тем вернее будешь служить моим целям!» (Шильдер Н. К. Император Николай I. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. I. С. 467.). Содержание инструкции и напутствия государя скоро стали известны в обществе, вызвав противоречивую реакцию. Ф. В. Булгарин в одной из своих записок писал: «Инструкция разошлась по рукам и служит доказательством любви Государя к порядку и благу России» (Видок Фиглярин: Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III отделение. М., 1998. С. 167), Другой современник – П. М. Голенищев-Кутузов-Толстой признавал «важную и благородную цель этого учреждения» (Русский архив. 1883. № 1. С. 213), а один из первых русских эмигрантов – Н. И. Са­зонов в изданной в Париже в 1854 г. «Правде об императоре Николае» писал о «чудовищном лицемерии, неизменно присущем Николаю» (Литературное наследство. М., 1941. Т. 41–42. С. 214). В начале ХХ в., один из последних командиров Корпуса жандармов – В. Ф. Джунковский при своем вступлении в должность в Приказе к чинам корпуса жандармов напомнил: «Священный завет милосердия, призывавший осушать слезы несчастных, да останется неизменным девизом для каждого из нас» (Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 2. С. 127). Исследователи считали рассказ о платке «апокрифи­ческим, но по внутреннему смыслу вероятным» (Юридический вестник. 1882. № 11. С. 425). К. Грюнвальд писал, что «Николай I был полностью откровенен, когда произносил эти слова», по его мнению, это был «жест, в котором значительно больше наивности, чем лицемерия» (Grunwald C. de. La vie de Nicolas Ier. P., 1946. P. 184). По мнению П. Сквайера, этот эпизод «довольно точно отражает сентиментальное настроение Николая I в это время» (Рууд Ч., Степанов С. А. Указ. соч. С. 48). Правдоподобным считает данный эпизод Р. Г. Эймонтова: «Николай Павлович умел находить эффектные изречения, предназначавшиеся подданным и потомкам» (Эймонтова Р. Г. В новом обличии (1825–1855 гг.) // Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М., 2000. С. 110).

[12] Эти настроения нашли отражение в ежегодных отчетах III отделения. В 1828 г. шеф жандармов докладывал императору: «Должностные лица и лихоимцы, несомненно, настроены против жандармов», на следующий год: «Теперь (!) местные начальства постигают истинную цель сего учреждения», а в 1830 г. А. Х. Бенкендорф сетовал на то, что жандармы могли бы приносить больше пользы «если бы не встречали столько противодействия и недоброжелательства со стороны местных властей» (Красный архив. 1929. № 6. С. 162, 174; 1930. № 1. С. 132). Негативная реакция губернского начальства вполне объяснима. По свидетельству Ф. В. Булгарина (1828 г.), жандармский штаб-офицер в Вильно подполковник К. Л. Рутковский, помимо прочего, представил губернатору список «сколько, когда и от кого взяли взяток в его канцелярии, по какому делу и что по оному было сделано». Как видно из резолюции Бенкендорфа, действия жандарма поддержки не получили: «Не нужно ему столь явно вооружаться против чиновников старее его, если они неохотно принимают его извещения; в инструкции ясно начерчена мера поведения жандармского штаб-офицера» (Видок Фиглярин. С. 298, 302).

[13] ГАРФ. Ф. 110. Оп. 3. Д. 988. Л. 25.

[14] Деревнина Т. Г. Указ. соч. С. 121; Оржеховский И. В. Указ. соч. С. 60.

[15] Эта сторона жандармской деятельности всегда особо подчеркивалась обладателями голубого мундира. В одном из отчетов читаем: «[…] Во всех случаях прибегают к защите корпуса жандармов, зная, что когда нигде уже не найдут правосудия, то здесь не отвергнут их, и это действие сделало то, что шефа жандармов называют больницею неизлечимых. […] Нет дня в С.-Петербурге, чтобы начальник округа, начальник штаба, дежурный штаб-офицер не устраняли вражды семейные, не доставляли правосудия обиженному, не искореняли беззакония и беспорядков». Правда, заключительная ремарка цитируемого раздела перечеркивала все ежегодно повторяемые в отчетах вариации на тему народной любви к жандармам: «о хорошем молчат, а малейшее дурное стараются выказать как зло важное» (цит. по: Экштут С. А. На службе российскому Левиафану. М., 1998. С.243)

[16] ГАСО. Ф. 53. Оп. 9. Д. 25. Л. 10–10 об. Позже, в начале 60-х гг., когда возник вопрос о пересмотре жандармской инструкции, и в одной из записок указывалось на нелогичность подобной практики, тогдашний шеф жандармов В. А. Долгоруков счел это требование уместным, ибо «письменные просьбы […] служат к одному только кляузничеству со стороны ходатаев и к разорению просителей на уплату сочинителям прошений» (ГАРФ. Ф. 110. Оп. 3. Д. 988. Л. 8 об.)

[17] Русский архив. 1889. № 7. С. 398; ГАРФ. Ф. 109. СА. Оп. 3. Д. 746. Л. 8 об.

[18] Оржеховский И. В. Указ. соч. С. 59.

[19] Рац Д. «Отрицательно–добрый человек» // Факел. 1990. М., 1990. С. 48–49.

[20] Олейников Д. И. А. Х. Бенкендорф // Российские консерваторы. М., 1997. С. 81.

[21] Ломачевский А. И. Записки жандарма // Вестник Европы. 1872. № 3. С.245

[22] Тарасов И. Т. Полиция в эпоху реформ. М., 1885. С. 6; СЗРИ. Изд. 1857 г. Т. 2. Ч. 1. С. 298–304; Восстание декабристов. Т. VII. М., 1958. С. 228–234; Экштут С. А. Указ. соч. С. 231–240.

[23] Аврех А. Я. Русский абсолютизм и его роль в утверждении капитализма в России // История СССР. 1968. № 2. С. 93; Павленко Н. И. Идеи абсолютизма в законодательстве XVIII в. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.). М., 1964. С. 399.

[24] Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начала XX вв.). Т. 2. СПб., 2000. С.142.

[25] Красный архив.1930. № 1, С. 159.

[26] Едкими замечаниями сопроводил краткий текст Инструкции современник – М. А. Дмит­риев: «По первому же пункту инструкции давалась жандармам carte blanche действовать неограниченно и вступаться во все. Во втором говорится о правах граждан, которых нет; о наблюдении, чтобы они не были нарушены властью и сильными лицами, а этим-то самым учреждением и нарушалось первое необходимое право гражданина – безопасности и домашнего спокойствия… Но третьим пунктом нарушалась уже и семейная безопасность…» (Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998).

[27] Миронов Б. Н. Указ. соч. С. 149.

[28] Троцкий И. Жизнь Шервуда-Верного // Троцкий И. III-е отделение при Николае I. Л., 1990. С. 159.

[29] Именно возможность нарушения существовавшей (несовершенной, но законной) системы производства дел по прихоти жандармских чинов, ради «наилучших намерений», смущала современников. Ф. Ф. Вигель удивлялся: «Разве не было губернаторов, городских и земских полиций и, наконец, прокуроров, которые должны были наблюдать за законным течением дел? Неужели дотоле не было в России ни малейшего порядка? Неужели везде в ней царствовало беззаконие?» (Вигель Ф. Ф. Записки. М., 2000. С. 518)

[30] В литературе утвердилось представление о жандармах-карателях, беспощадных душителях крестьянских выступлений. Например, у И. М. Троцкого читаем: «Жандармы слишком часто сталкивались с крестьянскими восстаниями в роли усмирителей. […] В практической своей деятельности III отделение занималось, главным образом, подавлением крестьянских восстаний – в этом деле неизменную роль играли жандармские команды» (Троцкий И. III-е отделение при Николае I. Л., 1990, С. 25–26). Думается, что здесь не обошлось без некоторого преувеличения. Не только из начальственных циркуляров, но и из «крестьянских» разделов всеподданнейших отчетов видно, что офицеры корпуса жандармов выполняли функции наблюдательной полиции, вели следствие (в Отчете за 1839 г.: «командированы […] для строжайших исследований», в Отчете за 1841 г.: «содействовали местному начальству» и т. д.). Естественно не обходилось без телесных наказаний и кровавых расправ, но главной роли в подавлении крестьянских выступлений немногочисленные жандармские команды не играли. В серьезных случаях использовались регулярные армейские части и отряды внутренней стражи («воинские команды» (С.33), «военные отряды» (С. 27), «баталион пехоты» (С. 43)). Власти вообще стремились к мирному разрешению конфликтов. В этом плане показательна миссия жандармского генерала Перфильева. В Отчете за 1839 г. сообщалось: «В селениях, где крестьяне наиболее буйствовали, при появлении генерала Перфильева они являли искреннее в том раскаяние и со слезами на коленях просили пощады, доказывая тем, что увлечение было порывом минутного заблуждения» (Крестьянское движение 1827–1869 гг. Вып. 1. М.; Л., 1931. С. 30, 36, 43). Даже не веря в искренность крестьянских слез, следует со вниманием отнестись к выводу современного исследователя крестьянского движения Б. Г. Литвака, указавшего на возраставшую к 1861 г. практику «увещевательного умиротворения» без применения средств насилия (Литвак Б. Г. Крестьянское движение в России в 1775–1904 гг. М., 1989. С. 9, 188).

[31] ГАРФ. Ф. 110. Оп. 3. Д. 988. Л. 24–27, 34 об – 36.

[32] III отделение собственной его императорского величества канцелярии о себе самом // Вестник Европы. 1917. № 3.

[33] Царизм в борьбе с Герценом // Красный архив. 1937. № 2. С. 216–217.

[34] ГАРФ. Ф. 110. Оп. 3. Д. 988. Л. 24–29.

[35] Там же. Л. 33.

[36] Там же; ГАСО. Ф. 53. Оп. 9. Д. 6. Л. 56–56 об.

[37] На рубеже 50–60-х гг. ХIХ в. начальником III отделения и шефом жандармов был В. А. Долгоруков (27.06.1856–10.04.1866), управляющими III отделения, начальниками штаба корпуса жандармов: А. Е. Тимашев (26.08.1856–18.08.1861), П. А. Шувалов (18.08.1861–5.12.1861 – фактически находился в отпуске с 19.10.1861), А. Л. Потапов (исп. должн. с 22.10.1861, утвержден в ней 15.12.1861–14.07.1864). (Сидорова М. В. Штаты III отделения с. е. и. в. канцелярии // Из глубины времен. Вып. 4. СПб., 1995. С. 9).

[38] ГАРФ. Ф. 110. Оп. 3. Д. 988. Л. 32.

[39] Там же. Ф. 109. 1 эксп. 1862. Д.230. Ч. 1. Л. 69 об.

[40] Там же. Л. 19–19 об. Процитированные слова исключены В. А. Долгоруковым из окончательного текста записки, опубликованной в сборнике «Дело Чернышевского» (Саратов, 1968. С. 128–131)

[41] ГАСО. Ф. 53. Оп. 9. Д. 6. Л. 91–92.

[42] ГАРФ. Ф. 109. Оп. 223. Д. 21. Л. 24–29.

[43] Там же. Д. 22. Л. 12.

[44] Ломачевский А. И. Указ. соч. С. 256.

[45] Колокол. Л. 12. 1 апреля 1858. С. 92.

[46] ГАРФ. Ф. 110. Оп. 3. Д. 988. Л. 65 – 69.

[47] Щербачев Г. Д. Идеалы моей жизни. М., 1895. С. 185. Сведения о конфликтах содержатся и в мемуарной литературе: Шомпулев В. А. Из дневника жандарма 30-х гг. // Русская старина. 1897. № 5; Ломачевский А. И. Указ. соч. С. 246; Воспоминания В. В. Берви // Голос минувшего. 1915. № 6. С. 165; Зотов Л. Саратовская охранка. М.; Саратов, 1924. С. 12–13.

[48] ГАРФ. Ф. 110. Оп. 3. Д. 988. Л. 151–157 об.

[49] Там же. Ф. 109. СА. Оп. 3. Д. 746. Л. 11.

[50] Стогов Э. И. Указ. соч. С. 313.

[51] Соколова А. И. Встречи и знакомства // Исторический вестник. 1911. № 1. С. 104.

&n

Русская Цивилизация
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты