Главная  >  Наука   >  История   >  История России   >  Крымская война 1853-1855


Восточный «узел» и Крымская война (часть I)

11 октября 2007, 72

Конечно, усиление Российской Империи после победы над наполеоновской Францией насторожило Запад. Царствование императора Николая I началось с декабрьского бунта безродных офицеров, закончилось же русским стоянием в Севастополе, когда «Все богохульные умы,/ Все богомерзкие народы/ Со дна воздвиглись царства тьмы/ Во имя света и свободы!» (2). Поистине десница Господня направляла благочестивую волю русского царя, а мужественное служение Истине вызывало мрачное беснование «просветителей мира»: на смену 1848 году пришел 1853-й…

Памяти Крестоносного Рыцаря,

 Государя Императора Николая Павловича

 и всех страстотерпцев и священномучеников Севастопольцев 

 

Священные войны России

 

Часть I

 

И для героев есть невозможное

                        Император Александр II

 

Там, где Свершившегося Чуда

            Не в силах передать уста,

Там новоявленный Иуда

            Неверным предает Христа

 

           В. А. Гиляровский. «В Палестине»

 

 

 

Гулким эхом отозвались горестные неудачи в Крымской войне (1) по всей России. Тысячи убитых и раненых, ослабление южных рубежей Империи, потеря флота, падение Севастополя… Война унесла 522 тысячи русских воинов. Она охватила север и юг, восток и запад нашего Отечества: Соловки, Кавказ, Свеаборг и Кронштадт, Камчатка и Крым. Россия в одиночку противостояла сильному союзу Турции, Франции, Англии, позднее (в январе 1855 года) к нему присоединилось и королевство Сардиния. Историки справедливо называют эту войну мировой, по сути, таковой она и была. Вновь сошлись в великом споре Восток и Запад, свет и тьма, Христос и антихрист…

«…Но избави нас от лукаваго» — эти слова молитвы Господней, подобно призыву праведников, осеняют все царствование императора Николая Павловича; это заветная мольба страждущего славянства (но не только, как показывает мировая политика), обращенная к матушке-России. Благородное сердце Государя вновь воздвигло православное воинство на защиту Истины. Николаевская эпоха — это крепкое стояние в вере; все 28 лет своего правления русский царь мужественно боролся с революцией, которая сама по себе есть покушение на Бога, но человечество без Бога существовать не может.           

Конечно, усиление Российской Империи после победы над наполеоновской Францией насторожило Запад. Царствование императора Николая I началось с декабрьского бунта безродных офицеров, закончилось же русским стоянием в Севастополе, когда «Все богохульные умы,/ Все богомерзкие народы/ Со дна воздвиглись царства тьмы/ Во имя света и свободы!» (2). Поистине десница Господня направляла благочестивую волю русского царя, а мужественное служение Истине вызывало мрачное беснование «просветителей мира»: на смену 1848 году пришел 1853-й… Кончина Государя Николая Павловича 18 февраля 1855 года (3) была делом коварного человекобога.

Попытки внутреннего сотрясения Русского царства в Николаевскую эпоху (заговор декабристов, холерный бунт в Москве,  польские события) успеха не имели. Однако сокрушение России на пути мракобесов к мировому господству осознавалось как глобальная цель, для приближения  которой пришлось найти новое решение. Обострение греко-армянских споров вокруг вифлеемских и иерусалимских святынь в начале 30-х годов ХIХ ст. было умело использовано в международной  политике «мировой закулисы». Содержание  многочисленных донесений российских посланников из Константинополя подробно излагал царю  не кто иной, как вице-канцлер Нессельроде, один из коварнейших (внутренних) врагов России, виновник ее дипломатической изоляции в Крымскую войну. Связанный невидимыми прочными узами с австрийским канцлером Меттернихом, Нессельроде настаивал на соблюдении принципов Священного союза, сковывавших свободу российской дипломатии. Меттерних же, в свою очередь, еще в 1815 году заключил секретный договор с Англией и Францией против России и Пруссии, стремясь, с одной стороны, ослабить позиции русских, с другой, — не допустить объединения Германии.

Здесь, однако, нужно сказать следующее. Акт 14 сентября 1815 года, подписанный в Париже,  выражал не только глубокие религиозные верования императора Александра I, но и искренние его политические намерения. Установление в Европе «мира Божьего» он считал своей священной обязанностью. «Император Александр с правом может быть признан эпонимом своей эпохи. <…> Александр был воспитан в началах сентиментального гуманизма. <…>  И от начала Александр привыкал жить  в элементе грез и ожиданий, в некой умственной “мимике”, в натяжении и в мечтах об “идеале”. <…> Александр не любил и не искал власти. Но  он сознавал  себя носителем  с в я щ е н н о й   и д е и  и  с волнением радовался об этом. Здесь именно источник его мечтательного политического упрямства… (4) <…> В таком настроении был задуман и заключен Священный Союз. Этот замысел предполагал такую же веру во всемогущество благородного Законодателя, изобретающего или учреждающего вселенский мир и всеобщее блаженство, что и политические теории Просветительного века. <…> Священный Союз был задуман, как некое предварение Тысячелетнего царства». Самый акт вряд ли случайно был подписан 14 сентября,  в праздник Крестовоздвижения; по распоряжению Синода он был вывешен на стенах во всех городских и сельских храмах и ежегодно в этот день его надлежало перечитывать с амвона.

Крест — хранитель Вселенной. Крест — красота Церкви. Крест — царей держава. Крест — верных утверждение. Крест — ангелов слава, а демонов  язва. Некогда иудеи, стремясь уничтожить всякую память о Спасителе, повергли Крест Господень в смрадный овраг. Благочестивая же царица Елена волею Божией обрела сию великую святыню и воздвигла на Голгофе храм. С той поры праздник Крестовоздвижения напоминает нам о торжестве Православия в мире и над миром. Крепко в памяти христиан и предание о том, как императору Константину, перед одним из крупных сражений, явился озаренный сиянием Крест с надписью «Сим победиши», и Константин победил. Крест — это символ победы духовной. Ибо Крест — это символ любви, ибо — где Крест, там и любовь.

Очевидно, именно такой возвышенный смысл любви, а, стало быть, и вечного  мира отныне в Европе вкладывал император Александр в это великое событие, венчавшее собою победу над Наполеоном — «антихристом». В 1817 г. было учреждено «Министерство духовных дел и народного просвещения», по выражению о. Георгия Флоровского, «министерство религиозно-утопической пропаганды», к тому же возглавлявшееся известным масоном кн. А. Н. Голицыным. «Основное в замысле “сугубого министерства”, как и во всей концепции Священного Союза, это — религиозное главенство или верховенство “князя”, властвующего и управляющего не только “Божией милостью”,  но и Божией властью. <…> При Александре государство вновь сознает себя священным и сакральным, притязает именно на религиозное главенство, навязывает собственную религиозную идею» (6). Главной целью Священного Союза было обеспечение торжества права над бесправием. Увы, но в политических взглядах Александра было много иллюзорного, что объясняется и его религиозно-мистическим умонастроением, и влиянием известного окружения, в котором было немало «заброшенных к нам по воле рока».

Итак,  религиозно-возвышенный договор русского императора в уже «давно бунтарской» Европе восприняли весьма скептически. Меттерних оценил его как «звонкий и пустой», а Генц, правая рука австрийского министра, удивлявшийся договору «чисто религиозного содержания», заключенному тремя государями, из коих один был православный, другой католик, третий протестант, высказался еще более враждебно: «Этот мнимый Священный Союз — есть то, что называется политическим нулем. Он не имеет никакой существенной цели и никогда не приведет к серьезным результатам. Это театральная декорация, изобретенная, быть  может, в духе дурно понятой набожности и в особенности крайне плохо выраженная, быть может, также задуманная в порыве простого тщеславия одним из главных действующих лиц на всемирной сцене и поддержанная услужливостью или добродушием его соучастников» (7).

 К сожалению, именно так отнеслась лукавая и прагматичная дипломатия Запада к этому, хотя и романтическому, но, безусловно, благородному договору, который свято хранили оба русских императора, Александр I и Николай I,  воспринявший его именно как завещание брата. И на протяжении почти сорока лет императорский кабинет считал его краеугольным камнем своей внешней политики и строго придерживался определенных им решений. Между тем как Меттерних стремился использовать этот союз с целью подавления, как он уверял Александра, революционных движений в Европе, на деле же он преследовал несколько иные цели…

 «Все усилия его были направлены к тому, чтобы поколебать кредит “апокалипсического Иоанна”, как он называл ненавистного ему Каподистрию, и поднять значение “маленького Нессельроде”, послушного и преданного ученика его и последователя (выд. Н. М.) (8). Австрийский канцлер добился своей цели  — граф Каподистрия занимал пост министра иностранных дел с 1816 по 1822 гг. Он стремился укреплять союз России с Францией и старался удерживать Александра от  увлечения идеями Священного Союза, то есть пытался вернуть его к суровой, отнюдь не идиллической реальности. После отставки Каподистрии (9) и занятия министерского поста Карлом Васильевичем Нессельроде, императора Александра легко было убедить в том, что греческое движение питается тем же революционным пафосом, что и польское, и Государь, как известно, отказался его поддерживать. «Государь искренно отказался от всякого вмешательства в греческий вопрос и долго с усердием искал разрешения его “на почве Союза”. Меттерних уверял, что нужно прежде всего обеспечить торжество начала законности, что пользы России совпадают в этом случае с общими интересами Европы и что он готов служить им на Востоке, как и на Западе. Но, прикрываясь личиной ревности к общим целям Союза, он главным образом имел в виду исконную задачу австрийской политики: ослабление нашего влияния именно на Востоке. Между тем, доверие императора Александра к Меттерниху было безграничное (выд. Н. М.) (10). И только на Петербургской конференции Александру станет понятным двуличие политики венского двора, завеса спадет с глаз Государя, а война с Турцией в уме его будет делом решенным. Поразительным образом восточный «узел» обнаружит в дальнейшем единство политики Англии, Австрии, Франции, Сардинии и даже Пруссии в отношении России, ведь главной целью ее, как очевидно, окажется Святой Град Иерусалим.

 Император Николай I  во многом продолжил   внешнеполитические начинания своего брата. Он стремился упрочить Священный Союз. Примечательны  слова, которые он говорил австрийскому посланнику в Петербурге: «Вы можете смело уверить его императорское величество, что как только он испытает нужду в моей помощи, силы мои будут постоянно в его распоряжении, как то было при покойном брате. Император Франц всегда найдет во мне усердного и верного союзника и искреннего друга» (11). Русский царь сдержал свое державное слово! Совсем иначе вели себя западные монархи.

Вообще политические шаги императора Николая отличались последовательностью, возможно, даже чересчур прямолинейной. Во всяком случае, право и справедливость, честность, прямота, великодушие и благородство, бескорыстие, строгое исполнение обязанностей и сознание прав своих суть те черты личности Государя, которые и  управляли его царственной десницей. «Глубоко убежденный в Божественном происхождении верховной своей власти, русский царь и в чужеземных монархах видел государей  Божиею милостью, тесно связанных с ним общностью их высокого служения и узами братского священного союза. Отсюда доверие к представителям древних династий и снисходительность к их политическим грехам, ответственность за которые падала в глазах его на министров. Отсюда и отвращение к революции и ее исчадиям: правительствам конституционным. Ограниченная монархия представлялась государю ересью, полною внутренней лжи и внешнего обмана» (12).

 Исключительное благородство императора Николая I, вероятно, мешало ему понять все хитросплетения «всемирной паутины», более или менее проступающие в исторической ретроспективе. И хотя события 1848-49 годов положили конец политической карьере австрийского министра, а император Николай I спас корону Габсбургов, позиция Австрии во  время  Крымской  войны  была  предательской (13): заявив о нейтралитете, она  фактически поддерживала противников России (14): в июне 1854 года русским войскам был дан приказ об отходе из Дунайских княжеств (15) — с согласия Турции австрийское правительство ввело в Молдавию и Валахию свои войска (переговоры императора Николая с австрийским монархом Францом-Иосифом, проходившие в Ольмюце 26-28 сентября 1853 года, когда до объявления войны оставались считанные дни, не дали положительных политических результатов).

Русско-турецкая война 1828-1829 гг. закончилась победой России и подписанием Адрианопольского мира (1829). Любопытно, что на основе тщательного анализа политической ситуации и хода дипломатических переговоров накануне этой войны русский историк Татищев делает краткий и  одновременно красноречивый вывод: «Упорство турок мы не без причины приписываем проискам князя Меттерниха» (16) — то есть Австрия явно подстрекала Турцию и к той войне (sic!). Вместе с тем одной из важнейших целей восточной политики Государя Николая Павловича было окончание русско-турецкой распри. Важное место в ряду наших договоров с Портой занимала Аккерманская конвенция (25 сентября 1826 г.), уточнявшая некоторые положения Букурештского трактата (1812), она вновь подтверждала то исключительное положение России в Турции, каковое было обеспечено Кучук-Кайнарджийским миром (1774), признавала наше покровительство подвластным Порте христианским областям: Молдавии, Валахии и Сербии; Россия открывала Черное море торговле всех народов и принимала ее под свою охрану. Но годом раньше в Греции возникла влиятельная английская партия, судя по всему, определенные силы в Великобритании, используя российский промах в отношении греческого вопроса, поспешили упрочить свои позиции на Востоке: 1 августа 1825 г. была торжественно провозглашена независимость греческого народа, который вступал под неограниченный покров владычицы морей; а цели  такого переподчинения Греции до поры  будут оставаться в тени. Николай же, с одной стороны, решивший твердо взяться за греческий вопрос, с другой, — заключивший с турками выгодный договор,  вновь оказался перед необходимостью объявления войны Турции, ибо в Порте начали открыто провоцироваться русофобские настроения, Россия объявлялась заклятым врагом Оттоманской империи, турки препятствовали морской торговле, вновь усилили свои происки в Персии. Даже при таком беглом взгляде на восточную проблему в канун войны 1828-1829 гг. очевидно, что Россия мешала, по меньшей мере, и Австрии, и Турции, и Англии. Однако тогда европейские интересанты решили добиться своих целей силами одной лишь Турции, и война окончилась ее поражениям. А по Адрианопольскому миру Молдавия, Валахия и Сербия были наконец выделены из состава Оттоманской империи, признавалась и автономия Греции (17), Россия получила Грузию, Имеретию, Мигрелию, устье Дуная и прочее. Это была яркая победа, да и в целом по отношению к Турции Государь Николай Павлович занимал более самостоятельную позицию, нежели его покойный брат, что, конечно, не переставало раздражать Меттерниха; но у него был верный клеврет Нессельроде, который не обманывал ожиданий не только австрийского канцлера, но, очевидно, и некоторых других западных покровителей. От природы лишенный всякого благородства, зато наделенный исключительно подлой натурой, сей российский граф сумел войти в доверие Государя и имел  на него определенное влияние. «Значение графа Нессельроде родилось, возросло и утвердилось на совершенно противоположных началах. Он привык отождествлять государственные пользы России с благом всей Европы, с упрочением в ней мира, законного порядка и с торжеством монархического принципа. Спасти, что возможно, из обломков “великого Союза” казалось ему главной задачей внешней политики императорского кабинета» (18). Он умел играть на тонких струнах души Государя, умел вовремя быть учтивым и нужным…

 «Может показаться несколько странным, — замечает Татищев, — что в Адрианопольском договоре, долженствовавшем, по словам самого графа Нессельроде, “упрочить преобладающее влияние России на Востоке”, русский двор удовольствовался подтверждением постановлений прежних трактатов, а не выговорил особых условий в пользу Православной Церкви и ее последователей в Оттоманской империи. Такое упущение представляется весьма естественным со стороны графа Нессельроде, который не мог даже назвать единоверцев Государя своими единоверцами» (19) (выд. Н. М.). Однако император Николай отнюдь не был безучастен к положению христиан и, говорят, даже высказал турецкому посланнику в Петербурге мысль о том, что лучшее средство в упрочении власти монарха заключается в принятии веры большинства своих подданных. Однако этого было слишком мало, и серьезнейшее упущение сие, увы, все же позволяет говорить о недальновидности  внешней политики Империи, которое будет иметь катастрофические последствия для всего мира. Слишком полагался Государь на лживые, по сути своей, уверения западных держав, слишком он полагался на министра своего иностранного ведомства графа Нессельроде…

Итак, после Адрианопольского мира геополитическое влияние России на Востоке значительно расширилось и казалось незыблемым. А. Н. Муравьев, путешествовавший в 1830 году в Святую Землю, оставил в своей известной книге (20) описание той атмосферы, что ощущалсь тогда в Цариграде: лестна «… была для русского величественная простота посольства нашего, которое без праздников, без суетного блеска господствовало не только над всеми миссиями в Пере, но и в Константинополе над племенем Оттоманским. Никогда дотоле имя наше не было в такой силе на Востоке (выд. Н. М.), и не один страх действовал на турок: пораженные успехом оружия, они еще более изумлены были великодушием победителей и с покорностию смирялись пред роковыми завоевателями, которые, по их словам, одни достойны были карать мусульман. <…>  …За мундиром русских всегда стремилась любопытная толпа. Странно было встречать на улицах Перы статных ординарцев различных наших полков, идущих представляться посланнику, как будто в северной столице нашей. Но и Царьград в 1830 году имел вид только южной столицы России (выд. Н. М.). Опытность и ласковое обращение бывшего там министра, мужественный вид и смелый дух чрезвычайного посланника давали сильный перевес делам нашим в Турции, и казалось не в уединенных казармах Рамис-чифлика, где таился грустный султан, но во дворце посольства Русского решались судьбы империи Оттоманской» (21).

Лондонская конференция (1830) провозгласила Грецию конституционной монархией, султан был лишен верховных прав над ней и почитал себя обманутым. Между тем, император Николай I, в утешение, уступил Порте 3 млн. голландских червонцев из контрибуционных сумм, вывел войска из Дунайских княжеств, хотя по Адрианопольскому договору они должны были пребывать там 10 лет. Удивительное великодушие русского Государя превзошло ожидания Порты и было неожиданностью для Европы.

И, наконец, апогей русской политики на Востоке — Ункияр-Искелесский договор (26 июня 1833 г.), предусматривавший вечный мир между Россией и Турцией, взаимную защиту и т. д. В договоре была и тайная статья, по которой Порта обязывалась в пользу императорского Российского двора ограничить действия свои закрытием Дарданелл: то есть не допускать в пролив никаких иностранных кораблей под каким бы то ни было предлогом. Этот договор  обеспечивал преобладающее положение России на Востоке. Турция фактически отдавалась под покровительство русского царя. Для Европы сие соглашение  прозвучало подобно громовому удару, вновь оживились неизменная зависть и недоверие к нашему отечеству.

 

                                         (Продолжение следует)

 

 

1) «Конечно, Россия проиграла Крымскую войну, но, собственно говоря, она не была побеждена, не была поставлена в необходимость безусловно и беспрекословно подчиниться воле победителей… В течение двух лет войны, грозные флоты союзников на Балтийском море только издали смотрели на твердыни Кронштадта; на Черном море грозные флоты и армия в год успела лишь овладеть одною импровизированною крепостью и стояла в бездействии, не имея возможности предпринять что-либо дальнейшее. Русская армия не была разбита, не потеряла ни артиллерии, ни пленных, и стояла готовая к бою. <…> В Азии же мы были победителями. Если за всем тем Россия согласилась на невыгодный мир, то причиною тому были: во-первых, сознание, что цели, с которыми война была предпринята, на этот раз уже не могут быть достигнуты… во-вторых, враждебность всего европейского общественного мнения… (что могло привести — Н.М.) к деятельному вмешательству против России многих европейских держав; в-третьих, — и  это главное — желание приступить к коренным реформам и улучшениям внутреннего государственного и общественного строя» (Данилевский Н.Я. Горе победителям. Политические статьи. М., 1998. С. 118).

 

2) Тютчев Ф.И. «О вещая душа моя!..» М., 1995. С.166.

 

3) Здесь и далее  даты указываются по старому стилю, за исключением событий XX века.

 

4) Критически оценивая Александровскую эпоху, А. Ф. Тютчева писала: «По вечерам у великой княгини мы теперь читаем мемуары об Александре I. Я часто чувствую, как при этом чтении кровь мне бросается в лицо. От царствования Александра I ведет свое начало эта странная и унизительная политика, приносящая в жертву интересы своей страны ради интересов Европы, отказывающаяся от всего нашего прошлого и нашего будущего ради того, чтобы успокоить мнительность Европы по отношению к нам. Мы бы хотели совсем не иметь тела, чтобы не смущать Европу даже тенью, от него падающей; к несчастью,   у нас огромное тело, и, как мы ни стараемся казаться маленькими и в движениях и в словах, это огромное тело, как неимоверная бестактность, торчит перед носом Европы, которая, несмотря на всю рыцарскую учтивость Александра I и Николая I, не может примириться с вопиющей бестактностью самого факта нашего существования» (Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. М., 1990. С. 78). Но стоило только императору Николаю резко развернуться в сторону интересов России на Востоке, тотчас закружился хоровод политических интриганов, которые и завязали «восточный узел», начали войну 1853-1856 гг., унесшую в общей сложности 1 млн. человеческих жизней. Расплатою за Россию стала и  жизнь Государя.

5) Флоровский Георгий, протоиерей. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 130-131 (Вильнюс, 1991.репринт).

 

6) Флоровский Георгий, протоиерей. Указ. соч. С. 133-134.

 

7) Цит. по: Татищев С. С. Внешняя политика императора Николая I. СПб. 1887. С. 7.

 

8) Татищев С. С. Внешняя политика императора Николая I. С. 11.

 

9) Иоанн Каподистрия (1766-1831)  стал первым президентом Греции. Он был избран на этот пост в 1827 г. греческим народным собранием. 9 сентября 1831 г. был убит. А. И. Тургенев, встречавшийся с братом покойного, писал об этих событиях в своем дневнике: «25 сентября <…> Сидел с час у гр. Каподистрии: он рассказал гнусную политику Австрии, Англии и Франции, погубившую брата его: последняя нота его, посланная конференции в Лондоне, дала нож в руки его убийцам» (Литературное наследство. Т 97. В 2 кн.Ф. И. Тютчев. М., 1988. Кн. 2. С. 90). И. Каподистрия стал жертвой политики, в причастности к убийству винили мюнхенского профессора Тирша, тесно связанного с «Гетерией», тайным обществом, сыгравшим большую роль в подготовке антитурецкого восстания (1821-1829); по Адрианопольскому договору Греция получила автономию; Тирш, после освобождения Греции, стремился оказать влияние на ее политический статус. Он желал видеть на греческом престоле (Лондонская конференция, 22 января/3 февраля 1830 г., созванная по инициативе России, по настоянию же русских признала полную независимость Греции и присвоила ей статус конституционной монархии) принца Оттона Баварского (что и произошло в 1832 г. примечательно, что и в 1908 г. немецкая династия Кобургов станет во главе освобожденной также русскими Болгарии; а уже в ХХ ст. политические модели Германии (Запада), связанные с этими государствами, будут работать против России). Интересно, что в самый канун Лондонской конференции в аугсбургской газете «Allgemeine Zeitung», известной до того своими прорусскими настроениями, появилась анонимная статья «Письмо из Эгины», содержащая клевету против России и ее позиции в отношении греческого вопроса; в ней, в частности, говорилось, что если Англия и Франция не возьмут на себя защиту интересов Греции, то ее ожидает участь провинции «Северной империи». Вдохновителем этой публикации окажется все тот же Меттерних.

 

10) Татищев С. С. Указ. соч. С. 13.

 

11) Там же. С. 14.

 

12) Татищев С. С. Указ соч. С. 631.

 

13) Заметим, что и сама Австрия, по окончании Крымской войны, оказалась в международной изоляции и потерпела поражение в войнах с Францией и Пруссией. Такова цена дружбы  меттернихов и нессельроде, этих неистребимых «министров иностранных дел». Так мостился  революционный путь в Европе, прямиком к 1918-ому.

 

14) Эти обстоятельства побудили поэта  написать гневные стихи «По случаю приезда австрийского эрцгерцога на похороны императора Николая»: «Нет, мера есть долготерпенью, / Бесстыдству также мера есть!.. / Клянусь его венчанной тенью, / Не все же можно перенесть! // И как не грянет отовсюду / Один всеобщий клич тоски: / Прочь, прочь австрийского Иуду / От гробовой его доски! // Прочь с их предательским лобзаньем / И весь апостольский их род / Будь заклеймен одним прозваньем: / Искариот, Искариот!» (Тютчев Ф.И. Указ. соч. С. 167).

 

15) Русские войска были введены в Княжества 14 июня 1853 г. после отказа султана обеспечить права православного населения Турецкой империи и ввода англо-французской эскадры в Дарданеллы с согласия правительства Турции; как будто не было ни Адрианопольского, ни Ункияр-Искелесского договора…

 

16) Татищев С. С. Указ. соч. С. 15 (passim).

 

17) В решении императором Николаем греческого вопроса (см. сн. 7) все говорит о том, что в отношении графа Каподистрии он оказался преемником своего покойного брата.

 

18) Татищев С. С. Указ. соч. С. 25. Это оценка Нессельроде, конечно, наделена изрядной иронией автора,  в его превосходном труде однозначно высвечивается весьма негативная и подлая роль графа во внешней политике России.

 

19) Там же. С. 340.

 

20) Путешествие ко Святым местам в 1830 году. Книга сия самим автором была поднесена императору Николаю I. В означенном контексте интерес представляет и книга генерала Н. Н. Муравьева-Карского (брата А. Н. Муравьева) «Русские на Босфоре в 1833 году» (СПб. 1859). Заслуживают внимания слова архимандрита  Игнатия /Брянчанинова/, обращенные к Н. Н. Муравьеву, правда, уже в 1855 г. в одном из писем: «В одно и то же время приношу Вам искреннейшее поздравление с днем Вашего Ангела и с окончательным уничтожением анатолийской армии, замыкавшей Вам путь в Малую Азию. Долговременная…  осада увенчалась результатом… Союзники не могут исправить своей потери: врата Малой Азии растворились пред Вами, сорвались с верей своих — этих ворот уже нет. Вся Малая Азия может подняться по призыву Вашему против врагов человечества англичан и временных их союзников, вечных врагов их, ветреных французов; влияние России на Востоке, потрясенное на минуту… восстанавливается в новом величии, в новой грозе, грозе благотворной. Взятие Карса — победа вроде Кульмской… <…> Призывая на Вас обильное благословение Божие Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга и богомолец   архимандрит Игнатий. 1855 года 6 декабря» (Игнатий /Брянчанинов/, епископ. Творения. В 6 кн. М. . 2002. Кн. 6. Письма. С. 870-871).

 

21) Муравьев А. Н. Путешествие ко Святым местам в 1830 году. В 2 ч. СПб. 1840. Ч. 2. С. 30-31.

 

Наталья Масленникова
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты