Главная  >  Наука   >  История   >  История России   >  Крымская война 1853-1855


Восточный «узел» и Крымская война (Часть II)

11 октября 2007, 88

По сути, острый спор о Святых Местах вспыхнул в 1851 году. Однако эта запутанная интрига, ставившая задачу безусловного вовлечения России в еще одну войну с целью вытеснения ее с Востока и в том числе из Палестины, плелась на протяжении почти двадцатилетия.

Итак, приоритетами русской политики на Востоке оставалось утверждение за Россией первенствующего положения, а также сохранение целостности Оттоманской империи. В этом отношении политика императора Николая Павловича существенно отличалась от таковой же его державной бабки, императрицы Екатерины II. Она считала более благоприятным и законным образование на развалинах Турецкой империи самостоятельных христианских государств, входивших в орбиту влияния русского двора. Кажется, время докажет все же бόльшую плодотворность именно екатериниского решения, но… история не знает сослагательного наклонения. И тут, как полагают историки, не обошлось без известного влияния «вечного канцлера». Нессельроде утверждал, что якобы государства, которые появились бы на Оттоманских руинах, угрожали бы России и соперничали с ней. «Недаром стремления христианских подданных султана он объяснял происками “апостолов французской и польской пропаганды, прикрывающихся личиной славянства” (из Всеподданейшего отчета вице-канцлера за 1845 г.)» (22). Вообще, как видится, и Меттерних, и Нессельроде, и прочие умело использовали самое понятие «Священный Союз», отлично представляя, какое значение придавал Государь этому детищу своего покойного брата, неплохо знали психологию Николая и всегда ко времени извлекали жупел революции там, где не было ее следа, особенно же, когда речь шла о православных и, в частности южных славянах. Перспектива объединенного десницею русского царя христианского мира, перспектива Божественного созидания, наверно, сводила с ума «западных мудрецов». Та возможная геополитическая перспектива, о которой  вполне определенно высказался Ф. И. Тютчев в своем несколько романтическом стихотворении «Русская география» (1848 или 1849): «Москва, и град Петров, и Константинов град — / Вот Царства Русского заветные столицы…/ <…>  От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,/ От Волги по Евфрат, от  Ганга до Дуная…/ Вот Царство Русское… и не прейдет вовек,/ Как то провидел Дух и Даниил предрек». Эта русская геополитическая максима, казавшаяся кому-то безумной мечтой, однако, весьма серьезно воспринималась на Западе, который кроил совсем иную модель, построенную  в отношении России на принципе divide et impera.

  А потому и сердце Нессельроде лежало гораздо более к  той политической комбинации, при которой сохранялась бы  Оттоманская империя, не говоря уже об   Австрийской монархии, и совсем не чужды были ему английские аппетиты. «Он убедил императора Николая обратить это положение в основное правило своей восточной политики, обещая, что обязанная нам своим существованием Порта подчиниться нашему влиянию, которое таким образом станет преобладающим в Константинополе и на всем Востоке» (23). Замечательно, что подобный оборот дела предвидели (?) в Западной Европе, во всяком случае, Меттерних утверждал, что отныне император Николай станет «покровителем турок». Такого рода «предвидения», а также множество подобных фактов, только еще раз убеждают нас в том, что  «карлик» (по выражению Тютчева) был предан австрийскому министру гораздо больше, чем русскому царю. Тем бессмысленнее, а может, попросту за отсутствием профессионализма, выглядят сегодня утверждения неких историков, рассматривающих, например, возникновение Русской Духовной Миссии как замечательный «проект Нессельроде», приписывая  последнему весьма странные достоинства (24). Как раз Нессельроде всячески затягивал решение проблемы, «осторожничал», в вопросах охранения православия казался весьма нерешительным. Миссия была нужна уже давно, и духовная, и политическая. И, кстати, несмотря на неоднократные предложения К. М. Базили (с 1839 г.  российский консул в Сирии и Палестине), Русское консульство так и не было открыто в Иерусалиме до Крымской войны. То есть и политические позиции России к началу 40-х гг. отнюдь не упрочились на Востоке, а достижения Ункияр-Искелесского мира, не без участия все того же Нессельроде,  были весьма подорваны (25). В последующее после этого договора десятилетие, российская дипломатия (26) фактически ничего не сделала для поддержания  наших интересов в этом регионе, а политическая концепция поддержания Оттоманской империи с целью оказания на нее российского влияния (это детище графа Нессельроде) обнаружила свою пагубность уже после Кутахийского мира, унизившего и ослабившего Порту; влияние русской дипломатии на Востоке почти исчезло, зато здесь вольно хозяйничали англичане, а «либеральные» слуги султана были готовы на все ради щедрости своих покровителей, вдруг присвоивших себе право покровительства над Портой. Константинополь превратился в ристалище иностранных держав, имевших свои интересы на Востоке и стремившихся сделать Турцию послушным орудием своих целей, что как раз великолепно просматривается в перспективе «святогробского дела».

По сути, острый спор о Святых Местах вспыхнул в 1851 году. Однако эта запутанная интрига, ставившая задачу безусловного вовлечения России в еще одну войну с целью вытеснения ее с Востока и в том числе из Палестины, плелась на протяжении почти двадцатилетия.

 Нессельроде, зная тонкие струны души Государя,  искусно заострял проблему, и со второй половины 30-х годов Петербург стал проявлять повышенное  внимание к положению Православной церкви в Османской империи (27).  Как ни странно, но параллельно возник живейший интерес и западных держав к Палестине: в 1839 году Англия открыла в Иерусалиме вице-консульство и развернула заметную попечительско-благотворительную деятельность, а барон Монтефиоре, подданный Британии, крупный сионист-филантроп, как раз в это время активно трудился, во исполнение завета царя Давида, на поприще собирания евреев на Сионе.  В 1840 в Иерусалиме была построена первая протестантская церковь, а в 1841 году и Франция учредила здесь свое консульство.

 В 1843 г. Святейший Синод, по согласованию с департаментом внешней политики, направил в 8-месячное паломничество в Палестину архимандрита Порфирия /Успенского/ (но почему не в 1830-ом?).  А в 1847-ом с разрешения Порты в Иерусалим прибыл первый официальный состав Русской Духовной Миссии во главе с архимандритом Порфирием — как будто ко времени пришлось, именно к моменту обострения противоречий. Воистину — «проект Нессельроде»!    

В 1846 году в спор между греками и армянами активно включились католики, которые поддерживали то одну, то другую сторону, умело распаляя конфессиональные страсти, соблазняя противников, возбуждая пороки человеческие. Казалось, вернулась эпоха Крестовых походов, и Запад опять использовал «религиозный рычаг» в борьбе за торжество «золотого тельца». В 1853 году «новые франки» и «новые сарацины» со старой злобой обрушатся на Русскую Святую землю. А пока шла подготовка к очередному походу — Крымскому.

Манипуляции вокруг  исчезновения  в 1847 году Вифлеемской звезды из Святого вертепа (28) послужили верным средством к достижению цели: при активном содействии Ватикана восточная тема стала ведущей на страницах европейских газет, разжигавших и направлявших общественное мнение против России. Напомним, что по Кучук-Кайнарджийскому миру (1774) Россия получила право покровительства православному населению Османской империи. А Иерусалимская Православная Церковь обладала преимущественным правом на палестинские святыни, ибо оно восходило еще ко времени Восточной Римской империи.

В 1850 году французский посланник в Порте Ж.Опик предъявил ноту великому визирю Мехмету Али-паше о привилегиях католического духовенства в Палестине. Однако император Николай Павлович в собственноручном послании (1851) султану Абдул-Меджиду выразил просьбу защитить права подданных Османской империи, сохранив status quo иерусалимских святынь. Попытки Порты лавировать между Францией и Россией вывели проблему на политический уровень — теперь решался вопрос о влиянии великих держав на Востоке, а тайная турецко-французская интрига приближала неотвратимость военного конфликта. Даже восстановление подробностей дипломатических переговоров между Россией, Портой и Францией (29) не оставляет сомнений в существовании каких-то скрытых пружин, которые намеренно и далеко не в первый раз подталкивали христианский мир к катастрофе. Искаженные сведения, тревожные слухи, явные и тайные угрозы и провокации, газетное эхо, разжигание взаимного недоверия — вот весьма неполный арсенал инструментария политико-психологического воздействия. Мир, кажется, замер в тревожном ожидании. Инициативы  российской дипломатии мирным путем урегулировать Восточный вопрос не увенчались успехом.

 Уже после объявления войны России Турцией (4 октября 1853 года) коварный Альбион и пре-красная Франция сбросили маску, фактически заявив о грядущем вожделении окончательно изгнать из Европы Христа (30).

В сущности, еще события рубежа XVIII-XIX вв. (31) подвели последнюю черту в длительном процессе секуляризации европейской культуры, на пути подмены религии Богочеловека религией человекобога, окончательно закрепленной 6 июля 1870 года на Ватиканском соборе принятием догмата о непогрешимости папы Римского (32). «Все малые и великие тайны европейского духа соединились слились в одну колоссальную и мертвую догму: догму о непогрешимости человека. Тем самым были осуществлены главные стремления европейского гуманизма в целом: и светского и религиозного. Человек провозглашен человекобогом. По сути, догма о непогрешимости человека вскрыла главную тайну европейца. Благодаря ей он открыто и искренно исповедался миру земному и небесному и показал, кто он, чего хочет, к чему стремится. Этой догмой он решительно и бесповоротно изгнал из Европы Богочеловека и возвел на престол человекобога. Таким образом он навсегда предопределил будущность Европы: она неизбежно должна развиваться по принципам и направлениям непогрешимого человека – европейского человекобога», - писал о духовном смысле этого лжедогмата выдающийся сербский богослов преподобный Юстин /Попович/. Рассуждая о тайне России и опираясь на ряд известных мыслей Достоевского, авва Юстин одновременно показал, что главная и неоспоримая ценность России – Православие, религия Богочеловека, раз и навсегда запечатлевшая народный русский характер, идеалом которого является Христос. «Православие, хранитель пресветлого лика Христова и всех богочеловеческих сил, и есть “новое слово”, которое Россия… должна сказать миру». «Христос есть русская сила и русское богатство, вечная сила и вечное богатство…» (33).

 В Высочайшем манифесте от 11 апреля 1854 года (34) Государь определенно указал на стремление союзников «обессилить Россию, отнять у нее часть областей и низвести Отечество Наше с той степени могущества, на которую оно возведено Всевышней десницей».

Понятно, что Восточный вопрос не исчерпывался одним «святогробским делом»: Турция и Австрия, в первую очередь, а также Англия и Франция опасались возвышения России в славянском мире; возбуждение славянского вопроса угрожало целостности Европы, во всяком случае,  ее посленаполеоновской модели, творцом которой был все тот же Клеменс Венцель Меттерних. Одна только перспектива объединения православного славянства исполняла ненавистью и западных, и российских христопродавцев, а мысль о возможной ведущей роли православной Российской Империи в «новом славянском царстве» заставляла их предпринимать все более разрушительные шаги. Эта политическая константа  Запада будет преодолена лишь после Второй мировой войны, но тогда уже будет совсем другая империя — СССР, политическая модель которой подвергнется достаточно скоро (1991) сокрушительному удару, тем более просто — ведь идеологическое ее наполнение  станет совсем противным русскому умоначертанию.

Концепция славянского единства не нашла отражения во внешнеполитической деятельности императора Николая I, но она вызрела в недрах эпохи, ее востребовал сам русский дух. А после Крымской войны она займет более прочное место в русской общественно-политической мысли. Однако еще на рубеже XVIII-XIX вв. (1799) Русская армия под командованием А.В. Суворова совершила свой знаменитый Итальянский поход…

Тогда впервые после многовекового разделения восточные и западные славяне Промыслом Божиим так тесно сошлись, соприкоснулись, чтобы воскресить в существе своем никогда не умиравшую, таинственную, глубинную память некогда единого славянства. Русская стихия, вторгшаяся в Европу, оживотворила еще молодые ростки возрождения славянских народов, причем, в первую очередь, возрождения духовного, укрепила пробивавшую сквозь толщу столетий свой трудный путь идею славянской взаимности, под знаком которой  пройдет весь XIX век в славянском мире (35). Россия — величайшая православная славянская держава, свободная, сильная — волновала просвещенные славянские умы, исполняя одних почтением и преклонением, в других вселяя некий непонятный страх, но неизменно у тех и других вызывавшая неподдельный интерес и уважение. Не как иностранца встречали славяне русского воина, но как брата, которому должно оказать родственные почести. Открытость русского человека, близость душевная, сходство и понятность языка — все  это радостно изумляло чистосердечного простолюдина, оставляло заметный след в сознании (36).       

В 1810 году русские воины   вновь проходили по землям южных славян, когда матросы эскадры адмирала Синявина возвращались на родину. Один из участников похода, офицер Броневский, оставил об этом интересные воспоминания («Путешествие от Триеста до С.-Петербурга в 1810 году»). Рассказывая о впечатлениях, которые рождались, например, у словенцев от встреч с русскими, он, в частности, отмечал: «Они (словенцы. —  Н.М.) с сего времени как бы пробудились ото сна… язык и сходство нравов польстили их национальной гордости. Для них теперь нет ничего приятнее, как говорить о России…»  или: «Ваши солдаты все люди добрые, нечванные и охотно помогали нам и дома и в поле. Таким гостям мы от души рады и… отпустим (их) с хлебом и солью, как друзей» (37).                                                                                                                      

В 1821 году в Лайбахе (Любляне) проходил конгресс Священного союза, на нем присутствовал император Александр Павлович, о котором жители города сохранили самые приятные воспоминания: «Он пользовался любовью, из всех монархов был самым доступным, приветливым и человечным… Все русские офицеры, вся его свита уже через две недели совершенно понимали краинцев, а они — русских» (38).

Разумеется, все эти факты, как и великое множество других, которые, понятно, остаются за пределами настоящей статьи, свидетельствуют о том, что славяне не понаслышке знали русского человека, но в живом общении открыли для себя русскую душу, создали свое представление о русском народе как народе братском, свободном, дружелюбном, добром, а напоминания о России вызывали чувство гордости за славянское племя. Таким образом, идея славянского единства произрастала и «сверху» и «снизу» — славянские будители разрабатывали ее на интеллектуальном уровне, простой же народ, по преимуществу неграмотный, как будто «потрогал ее руками». Это встречное движение и обусловило довольно бурный рост общеславянского миросознания и национального самосознания славянских народов в  эпоху Славянского возрождения, когда в Праге творил великий Павел Йозеф Шафарик, а в Москве  и Петербурге уже делали уверенные шаги первые русские слависты; знаменитая поэма Яна Коллара «Дочь Славы» (1824)  воспринималась как апофеоз славянства, а «Песни западных славян» (1835)  Пушкина (39) указали новое направление русской общественной мысли.

Такое положение дел в славянском мире, усиление Российской империи, особенно на фоне обострявшегося национального вопроса и в Габсбургской монархии и в Османской империи, где большую часть населения составляли как раз славяне, беспокоили и  Венский двор, и Римскую кафедру, и Сераль, волновали они и Лондон, и Париж. События в Черногории (1852), сочувствие русских освободительной борьбе сербов (русско-сербские связи уходят в глубину веков, они никогда не прерывались), волнения в Сирии, с одной стороны, подталкивали слабеющую Порту к союзу с Западом для решения внутриполитических проблем, с другой же, — отчасти проясняли лукавое поведение австрийского кайзера и деятельное участие Ватикана в «святогробском деле».

Под угрозой французского десанта в Сирию Порта признала все захваты латинского духовенства в Святой земле. По высочайшему повелению султана (декабрь 1852 г.) ключ от дверей Вифлеемского храма вручался католикам (40). «Высочайшее повеление было поддержано всей мощью идеологической машины Порты. Еще накануне издания ираде в османских газетах появилось множество материалов антирусской направленности. В чем только не обвиняли Россию: в препятствии укреплению добрососедских отношений с вновь провозглашенной Французской империей, во вмешательстве во внутренние межконфессиональные дела Османской империи, а также провоцировании и поддержке антитурецкого восстания в Черногории. В один голос с турецкой прессой заговорили французские, а затем и все западноевропейские газеты, сохранявшие в то же время гробовое молчание по поводу подавления антиосманских восстаний и выступлений христиан в провинциях Османской империи» (41). Политика двойных стандартов, а также манипуляция массовым сознанием при помощи прессы давно стали нормой для «мировой закулисы». И хотя европейская и русская дипломатия выказывала как будто стремления к  мирному урегулированию проблемы, невидимая рука вела события совсем к иной развязке. Как известно, посольство князя А.С. Меншикова (42) в Константинополь результатов не имело. Зато, очевидно, имели вес некие глубинные связи дипломатов из России с Европой.  Последняя мирная попытка улаживания спора между Россией и Портой была предпринята в июле 1853 года в Вене, когда представители Англии, Франции, Пруссии и Австрии рассматривали предложения Петербурга и Константинополя, который и на этот раз оказался несговорчивым. «Мирный исход был еще более затруднен тем обстоятельством, что памятная записка графа Нессельроде по этому поводу, сообщенная иностранным правительствам, была понята на Западе как подтверждение притязаний и тайных замыслов России» (43). Все говорит о том, что «вечный», вездесущий   канцлер не дремал. Любопытна, как казалось, выжидательная позиция Англии в этом великом споре, которая как будто выступала даже в роли посредника между Портой и Петербургом, однако это морская держава не могла не быть заинтересованной в конфликте, который бы ослабил и Россию, и Францию, и Порту. Кроме того, эту позицию Англии поддерживали и силы мирового еврейства, до поры остававшиеся в  тени (44).  И еще — трудно до конца понять, как и при каких влияниях император Николай мог рассчитывать на корректное поведение этих, по выражению епископа Игнатия, «всемирных карфагенян», к тому же повинных в трагической кончине его отца императора Павла (45).

В конце сентября 1853 года Россия разорвала дипломатические отношения с Турцией, и, наконец, началась война с «Великой Северной Империей». «По наущению императора французов Наполеона III и Англии, турецкий султан начал притеснять православное богослужение у Гроба Господня в Иерусалиме, отнимая этим право, завоеванное русской кровью. Наши недоброжелатели хорошо понимали, что император Николай никогда не отступится от завещанного предками охранения веры православной, и всеми силами подговаривали султана притеснять наше богослужение на Святой Земле… <…> Таким образом, не на нашей совести лежит начало почти трехлетней кровавой борьбы; мы защищали дело правое и, веруя в справедливость Божью, смело смотрели вперед, ожидая успеха в борьбе с нашими врагами» (46).

Война началась успешно для России: на Кавказе русские войска стойко сдерживали наступление Абди-паши на Александрополь и Тифлис, при Баш-Кадыкларе (19 ноября) 10-тысячный русский корпус под командованием генерала В. О. Бебутова разбил главные турецкие силы численностью более 35 тысяч солдат,  в Синопском сражении (18 ноября), где погиб почти весь турецкий флот, неприятель потерял 3000 человек, были истреблены все береговые батареи и форты; уцелел лишь адмирал Осман-паша и около 250 человек экипажа, которые были отведены в плен в Севастополь. В Синопском бою  адмирал Нахимов привел в исполнение приказ императора Николая Павловича, отданный в 1828 году. В тот год была война с Турцией. Один из наших фрегатов «Рафаил» сдался туркам в плен без выстрела и поступил в состав турецкого флота. Считая позорным вновь поднимать русский военный  флаг на сдавшемся в плен судне, Государь повелел, если оно вновь попадет в наши руки, предать его огню. В Синопе Нахимов завладел «Рафаилом» и, после боя, исполняя повеление Государя, сжег его на глазах у русской эскадры.

Славное Синопское дело  накрепко осталось в памяти русской: народ сложил о нем бывальщину, каковые являлись лишь о героях-богатырях. Теперь она почти забыта, и потому сегодня, вспоминая «дела давно минувших дней», не худо и ее вспомнить. «Как в Азии было, не в Европе, при городе было при Синопе, что стоит на Черном море, отведали турки лютова горя: и досель не образумятся мусульмане, все ходят словно в тумане. Дело было этак далеко за ночь, как наш родной Павел Степаныч  вздумал по морю поплавать, паруса у корабликов поправить, и посмотреть хозяину не мешает, все ли на море в порядке пребывает: не мутят ли его воды вражьи корабли и пароходы? Вот, видит он вдали в тумане, что по морю гуляют мусульмане, в облаках играют их ветрила, а их самих несметная сила! Иной бы от чужого флагу дал поскорее тягу, али навострил бы лыжи, а он кричит: подходи ближе! Добро пожаловать, непрошеные гости, — быть вам сегодня на погосте. Вперед вы у меня без спросу не покажете в море носу. Вас сила велика, а у нас вера крепка. У вас кораблей супротив нашего втрое, а мы сожжем вас вчетверо; мы силе вашей дивуемся, а все на вас вблизи полюбуемся: уж назад не отступим и вас на обе корки отлупим. Стой, ровняйся, на якоре укрепляйся! Турецкие канониры палят в пушки и мортиры. Только из-за дыма все палили мимо. Море волнуется, турки беснуются. Наши все крепились да  молчали, да вдруг разом отвечали. Как грохнули с корабля «Константина», погибла турок половина. А как начали палить остальные, — стали  турки словно шальные: со страху взмолились Аллаху, звали Магомета с того света, а Магомет их сам зовет на тот свет. Важно гостей угощали, много кораблей у них взорвали! Одни полетели на воздух за птицами, другие на дно морское за рыбами, а люди разбежались в дремучий лес зверье ловить. И от всего  турецкого флота остались сита да решета. А сам их адмирал Осман-паша сидит едва дыша: наши же его приютили, да с собой захватили. Турок отщелкали, отхлопали и пошли домой к Севастополю. Кораблики потешились, начальники орденами обвешались, матросам милости — подарки, вина пенного по чарке, да еще денежное царское жалованье! Чарка нам не диво: пивали вино и пиво —   любо царское угощенье. И рубль не дорог: добудем их целый ворох, — нам дорого царское пожалованье!..»

После Синопской победы, в декабре англо-французская эскадра вошла в Черное море, и уже 15-16 марта 1854 года союзники объявили войну России; начали они с того, что 10 апреля в Страстную Пятницу, во время выноса Плащаницы стали бомбардировать Одессу, нарушая неприкосновенность мирного торгового порта, к тому же вовсе неукрепленного. Это событие изначально открывало мрачный смысл всей войны — полная глубокой скорби погребальная служба, но за ней грядет Воскресение; и немощная злоба бессильного вопля: «да будет распят… Кровь Его на нас и на детях наших» (Мф. 27, 22 25). «Чтобы открыть огонь по городу, они выбрали (курсив Н. М.) Страстную Пятницу и тот самый час, когда народ был в церкви. Бомбардировка продолжалась 12 часов; большинство наших батарей не могли действовать, так как английские суда, вооруженные гораздо более дальнобойными орудиями, держались настолько далеко от берега, что оставались вне сферы нашего огня. Единственная из наших батарей, огонь которой производил действие, под командой некоего Щеголева, повредила три английских судна, которые и были уведены на буксире. Английская граната разорвалась около собора в то самое время, когда шел Крестный ход с Плащаницей во главе с преосвященным Иннокентием (47). Епископ без малейшего волнения обратился в сторону неприятельского флота и провозгласил анафему тем, которые не побоялись кощунственно нарушить священный обряд. Народ был наэлектризован, никто не бежал и не пытался лечь на землю, все с полным спокойствием и благоговением достояли до конца службы. Город вообще держался геройски…» (48).

  Странным образом в событиях этой войны определенно прочерчивается антихристианская и антирусская прямая (столь очевидная и Государю, и его верно-подданным), словно от противного, уже в который раз, подтверждая, что Россия воистину есть обитель Божия, дом Пресвятой Богородицы, а народ русский — носитель христианского духа. И совсем не случайно в эту войну именно Севастополь станет русской  Голгофой, но не только потому,  что здесь стоял Черноморский флот — именно в здешних пределах св. князь Владимир воспринял великое Крестовоздвиженское служение Руси, именно в здешних пределах ходили свв. братья  Кирилл и Мефодий, именно здесь остался след первозванного апостола Андрея… Страшным жертвоприношением христиан отзовется и  Пасха 1855 года.

 

                                               (Окончание следует)

 

 

22) Татищев С. С. Указ. соч. С. 334.

 

23) Татищев С. С. Указ. соч. С. 334-335.

 

24) См.: Лисовой Н. Н. История и современное состояние Русской Духовной Миссии в Иерусалиме// К Свету. Вып. 19. Россия на Святой Земле. М., 2002. С. 120. И уж совсем по-фарисейски безответственно звучит следующее утверждение этого автора: «Не странно ли, в самом деле, что выразителем русской всенародной  православной заботы о святыне Гроба Господня и о российских естественных духовных и геополитических интересах в регионе был вообще не русский и не православный человек — лютеранин Карл Васильевич Нессельроде?!» (Там же. С. 124). Здесь уместно вспомнить стихотворение гениального Ф. И. Тютчева, посвященное оному «лютеранину» (1850), где превосходно очерчен его внутренний облик: «Нет, карлик мой! трус беспримерный!./ Ты, как ни жмися, как ни трусь,/ Своей душою маловерной/ Не соблазнишь Святую Русь…// Иль все святые yпованья,/ Все убежденья потребя,/ Она от своего призванья/ Вдруг отречется для тебя?.//Иль так ты дорог провиденью,/ Так дружен с ним, так заодно,/ Что дорожа твоею ленью,/ Вдруг остановится оно?.// Не верь в Святую Русь кто хочет,/ Лишь верь она себе самой, —/ И Бог победы не отсрочит/ В угоду трусости людской// То, что обещано судьбами/ Уж в колыбели было ей,/ Что ей завещано веками/ И верой всех ее царей, —// То, что Олеговы дружины/ Ходили добывать мечом,/ То, что орел Екатерины/ Уж прикрывал своим крылом, —// Венца и скиптра Византии/ Вам не удастся нас лишить!/ Всемирную судьбу России —/ Нет, вам ее не запрудить!..» (Тютчев Ф. И. Указ соч. С. 140-141). Весьма показательно очевидное написание местоимения «вы» со строчной буквы в последнем стихе. В данном случае другой дипломат, Тютчев, явно намекает на соратников Нессельроде, как внутри, так и вне России. Вообще политическая лирика Тютчева, освящающая Восточный вопрос, весьма ярка, она пронзительно вскрывает существо многих проблем и художественно неоспоримо указывает самое зерно событий. И еще один штрих к портрету Нессельроде, который дает С. С. Татищев в оценке Министерской записки по восточным делам: «При всем искусстве составителей, в ней нельзя было скрыть колебаний нашей восточной политики, которая вначале, под руководством графа Каподистрии, с достоинством и твердостию отстаивала интересы России; по удалении же этого министра, в 1822 году, совершенно подчинила их так называемым обще-европейским интересам, и наконец, в последние дни жизни Александра, под впечатлением негодования, возбужденного в покойном Государе двоедушием и коварством союзников, снова приняла было национальное направление. Записка ограничивалась сухим изложением фактов, и не приходила к заключению. Да и трудно было графу Нессельроде высказать определенное мнение о политических затруднениях, которых он был главным виновником» (Татищев С. С. Указ. соч. С.140).

 

25) После Адрианопольского мира полномочным представителем диванов Молдавии и Валахии был назначен деятельный и умный генерал-адъютант П. Д. Киселев; он настаивал на том, чтобы наши войска были закреплены в Княжествах на 10 лет, поскольку считал Дунай естественной границей Российской Империи. Иное мнение имел Нессельроде. После мюнхенгрецского свидания Николая с императором австрийским, 17 января 1834 г. была принята Петербургская конвенция, в соответствии с которой наши войска выводились с Дуная в 2-х месячный срок. Австрия трепетала при одной только мысли о нашем укреплении в Княжествах, и Государь сделал эту уступку: существенный русский интерес был принесен в жертву соображениям общей политики, «покоившейся на предположении полной взаимности чувств, одушевлявших союзных монархов, русского и австрийского. Но то, что было для нашего Государя нравственным догматом, со стороны императора Франца и его министра было лишь политическим расчетом. Не способный к обману, император Николай не допускал и мысли, чтобы в ком и когда-либо расчет мог прикрываться личиною дружбы» (Татищев С. С. Указ. соч. С. 322). Итогом этой уступки было ослабление русского влияния и в Сербии, и в Дунайских княжествах. На Лондонской конференции 1839 г. Турция была принята под защиту Европы, а Россия опять принесла в жертву свои привилегии на Востоке, приравняв себя относительно Оттоманской империи ко всем прочим державам и фактически восприняв тот политический вектор, которому мы сопротивлялись почти целое столетие, ведя кровопролитные войны. Однако на Западе этот «европейский концерт» «давно лишился всякого значения, был забыт, и, содействуя распространению его на Восток, мы сами создали в будущем коалицию великих держав, которая призвана была действовать только против нас и предполагаемых у нас честолюбивых замыслов» (Там же. С. 634). Все это позже, слишком поздно, откроется императору Николаю I, ровно так, как и императору Александру I. Государя не станет 18 февраля 1855 г. «Австрийский император, после того как он двойственностью своей политики влил последнюю каплю яда в переполненную чашу, которой Европа отравила последние дни царствования императора Николая, поспешил, как только он узнал о смерти, прислать телеграмму с выражением самого горячего сожаления о том, кто был его лучшим другом, его вторым отцом, кто спас Австрию от верной гибели и кого он терял в ту минуту, когда собирался доказать ему всю силу своей благодарности. Бедный император Николай! Он оценил, чего стоит эта благодарность, когда перевернул к стене портрет коварного австрийца и написал над ним слова: Du undаnkbarе… [неблагодарный]» (Тютчева А. Ф. Указ. соч. С. 98).

 

26) Непривлекательную характеристику дает служителям российского внешнеполитического ведомства князь П. А. Вяземский: «…наши дипломаты держатся одного правила: быть ниже травы, тише воды, и заботятся об одном: как бы покойнее и долее просидеть на своем месте. Это миролюбие, эта уступчивость и накликали на нас войну. Будь наша дипломатия зубастее, и неприятельские штыки и ядра не губили бы тысячи и тысячи наших братьев, которых кровь вопиет против водяных и сахарных чернил наших дипломатов. <…> Наш царь, спасибо ему, умеет говорить за себя и за Россию, но глашатаи его тщедушны, малодушны и дуют в соломинку. Пора бы всех их, или почти всех, на покой, благо они так любят покой, а поставить людей плечистых и грудистых, людей, от которых пахнет Русью и которые по-русски мыслят, чувствуют и говорят» (Вяземский П. А. Старая записная книжка. М., 2003. С. 847-848). Кстати, Нессельроде до конца жизни так и не выучился хорошо говорить по-русски. А вот как очерчивает нашу дипломатию периода 1839-1848 гг. С. С. Татищев: «По собственному признанию наших дипломатов,.. в Лондоне  была “действующая пружина” русской политики, в Вене — ее ”нравственный рычаг”. Признав наши интересы одинаковыми с австрийскими на Востоке, нам ничего уже не стоило провозгласить их тождественными  и с английскими. Чтобы поддержать эту фикцию, мы тщательно устраняем все, чтò ей противоречит. О единоверии с восточными христианами, о племенном с ними родстве, об общих исторических преданиях, о русской крови, пролитой за их освобождение, обо всем этом нет больше и помина. Хуже того: стремления их к возрождению мы приравниваем к проявлениям всемирной революции, обвиняем их в связях с польскою эмиграцией, вызываемся подавить их восстание во имя верховных прав султана. Между тем, в Константинополе, мы пасуем перед Англией и ее представителем, сами признаем за нею право руководить “европейским концертом” в восточных делах. И все напрасно. Лондонский кабинет продолжает не доверять нам, ибо лучше нас знает и понимает нашу историю. Скоро одиночество наше становится полным. Франция с нами в разрыве, Излюбленные наши союзницы, Австрия и Пруссия, обнаруживают тяготение, первая к Парижу, вторая к Лондону. Таковы  плоды  наших  стараний  восстановить “европейский концерт”» (Татищев С. С. Указ. соч. 635).

 

27) Можно не без оснований сказать, что Восточная (Крымская) война была предсказана еще в 1835 году Н.В Гоголем в бессмертной комедии «Ревизор»: «Почтмейстер. А что думаю? война с турками будет. <…>  Право, война с турками. Это все француз гадит» (Гоголь Н.В. Собр. соч. В 6 т. М., 1949. Т. 4. С. 14). «О новый Вавилон, Париж!/ О град мятежничьих жилищ,/ Где Бога нет, окроме злата,/ Соблазнов и разврата;/ Где самолюбью на алтарь/ Все, все приносят в дар!» — кажется, этот державинский образ проливает свет на пророчество Гоголя (Бородинское поле. М., 1984. С. 29).

 

28) Кстати, этот спор закончился скандальным конфузом. Султан объявил в начале декабря 1852 г. о вручении ключа от больших дверей Вифлеемского храма католикам и о своем подношении — новой Вифлеемской звезде. Церемония дарения происходила в пещере Рождества Христова, где присутствовали турецкие чиновники и французский консул. «К большому удивлению турецких чиновников, на дубликате… была выгравирована лишь надпись на латинском языке “Hic de Virgine Mariae Jesus Christus natus est” (“Здесь от Девы Марии родился Иисус Христос”) и не понятно откуда взявшийся год “1717”. Все эфенди расхохотались от подобной неожиданности. <…> Все, что смог произнести губернатор, была лишь наивная, но справедливая фраза: “Нам должно быть стыдно”» (Якушев М. И. Иерусалимский Патриархат и святыни Палестины в фокусе внешней политики Российской Империи накануне Крымской войны//Православный Палестинский сборник. М., 2003. Вып. 100. С. 263).

 

29) См.: Якушев М.И  Указ. соч. С.245-287. Вместе с тем нельзя не сказать, что вялость российской дипломатии периода Крымской войны отмечалось многими современниками. Так, А. Ф. Тютчева, фрейлина Императорского двора, писала в своем дневнике: «В политике наша дипломатия проявила лишь беспечность, слабость, нерешительность и неспособность и показала, что ею утрачена нить всех исторических традиций России; вместо того чтобы быть представительницей и защитницей собственной страны, она малодушно пошла на буксире мнимых интересов Европы» (Тютчева А. Ф. Указ. соч. С. 72). Ср. сн. 22.

 

30) «Настоящая война имеет особенный характер: в течение ее постепенно открываются взору народов и правительств тайны, которых в начале войны они никак не могли проникнуть.<…> Последнее требование союзников, чтоб им были предоставлены замки, охраняющие Босфор и Дарданеллы, обнаружило пред изумленной Европой замыслы англо-французов, замыслы овладения Турцией и всем Востоком. Уже и прежде изумилась Европа, увидев бесцеремонное обращение правительств английского и французского с малосильными державами и варварское обращение их воинов с жителями занятых ими городов. <…>…мы не удивимся, если на будущую весну увидим… всю Европу, устремленную для обуздания англичан – этих бесчеловечных и злохитрых карфагенян, этих всемирных алжирцев. <…> …по всему видно, что война продлится! Решительный исход ее и прочный мир виднеют в самой дали: за периодом расторжения англо-французского союза  и за побеждением Англии на море. Без последнего события она не перестанет злодействовать и играть благосостоянием вселенной» (Игнатий /Брянчанинов/, епископ. Указ соч. С. 860-862).

 

31) Гениальный Державин  в «Гимне лироэпическом на прогнание французов из отечества» начертал удивительный по  силе и точности пророческий образ, по сути, эпохи: « Открылась тайн священных дверь!/ Исшел из бездн огромный зверь,/ Дракон иль демон змеевидный;/ Вокруг его ехидны/ Со крыльев смерть и смрад трясут,/ Рогами солнце прут;/ Отенетяя вкруг всю ошибами сферу,/ Горящу в воздух прыщут серу,/ Холмят дыханьем понт,/ Льют ночь на горизонт/ И движут ось всея вселенны/ Бегут все смертные смятенны/ От князя тьмы и крокодильных стад/ Они ревут, свистят и всех страшат;/ А только агнец белорунный,/ Смиренный, кроткий, но челоперунный, восстал на Севере один, —  Исчез змей-исполин!» (Бородинское поле. С. 26). Так будет и в 1945-ом., когда «челоперунный агнец» — народ русский (как знать, быть может, в последний раз?) вознесет горè теперь уже знамя Красной Империи.

   

32) Поразительно точно отобразил глубинный смысл события Ф.И Тютчев в стихотворении «Ватиканская годовщина», где, в частности, он писал: «О новом богочеловеке/ Вдруг притча создалась – и в мир вошла,/ И святотатственной опеке/ Христова  церковь предана была// О, сколько смуты и волнений/ С тех пор воздвиг непогрешимый тот,/ И как под бурей этих прений/ Кощунство зреет и соблазн растет// В испуге ищут правду Божью,/ Очнувшись вдруг, все эти племена,/ И как тысячелетней ложью/ Она для них вконец отравлена…» (Тютчев Ф. И. Указ. соч. С. 235).

 

33) Jустин /Поповић/, архимандрит. Достоjевски о Европи и словенству. Београд, 1980. С. 280, 307, 323.

 

34) Манифест этот являет собой замечательный государственно-политический документ эпохи (пожалуй, даже историософского характера), а также  указывает важнейшие мировоззренческие опоры личности самого Государя Николая Павловича. Вообще, все царские манифесты (до 1917 г.), особенно военные, свидетельствуют о каком-то высоком духовном озарении нации, о тех миротворческих целях, во имя которых созидалось государство Российское. И как убоги, как далеки от них документы подобного рода советского периода  русской истории. [Манифест 11 апреля 1854 г. Божиею Милостию Мы, император Николай I Император и самодержец Российский, объявляем всенародно: С самого начала несогласий Наших с Турецким Правительством, Мы торжественно возвестили любезным Нашим верноподданным, что единое чувство справедливости побуждает Нас восстановить нарушенные права Православных Христиан, подвластных Порте Оттоманской. Мы не искали и не имеем завоеваний, ни преобладательного в Турции влияния, сверх того, которое, по существующим договорам, принадлежит России. Тогда же встретили Мы сперва недоверчивость, а вскоре и тайное противоборство Французского и Английского Правительств, стремившихся превратным толкованием намерений Наших ввести Порту в заблуждение. Наконец, сбросив ныне всякую личину, Англия и Франция объявили, что несогласия Наши с Турциею есть дело в глазах их второстепенное, но что общая  их цель — обессилить Россию, отторгнув у нее часть ее областей и низвести Отечество Наше с той степени могущества, на которую оно возведено Всевышнею Десницею. Православной ли России опасаться их угроз? Готовая сокрушить дерзость врагов, уклонится ли она от священной цели, Промыслом Всемогущим ей предназначенной — Нет!! Россия не забыла Бога. Она ополчилась не за мирские выгоды, она сражается за веру Христианскую и защиту единоверных своих братий, терзаемых неистовыми врагами. Да познает же все Христианство, что как мыслит Царь Русский, так мыслит, так дышит с Ним вся Русская семья — верный Богу и Единородному Сыну Его Искупителю Нашему Иисусу Христу Православный Русский Народ. За Веру и Христа подвизаемся! С Нами Бог, никтоже на ны. Дан в Санкт-Петербурге, в 11-й день апреля; в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот пятьдесят четвертое; царствования же Нашего в двадцать девятое.  На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано “Николай”].  Именно в этом документе, составленном самим Государем, указывается на великую миростроительную задачу России, идущую от Киевской Руси, завещанную св. равноапостольным великим князем Владимиром.

 

35) Известную сложность в данном контексте представляет политический «польский вопрос» и, в частности, русско-польские отношения; однако это весьма обширная тема, проблематика которой не исчерпывается лишь событиями XVIII-XIX вв. Что же касается славяно-польских, русско-польских культурных связей в этот период, то они были достаточно широкими.

 

36) Ф.И. Тютчев в материалах к своему трактату «La Russie et lOccident», над которым работал в 1848-1849 годах, справедливо отмечал: «Истинный панславизм — в массах, он проявляется в общении русского солдата с первым встретившимся ему славянским крестьянином, словаком, сербом, болгарином и т.п., даже мадьяром… Все они солидарны между собой по отношению к немцу». То есть на первый план он выдвигал идею сплоченности славян и других народов против немцев, отставляя на второй — вопрос   племенной. «Немецкий гнет — не только гнет политический, он во сто крат хуже. Ибо он исходит из той мысли немца, что его господство над славянином — это  естественное право.  Отсюда неразрешимое недоразумение и вечная ненависть» (Тютчев Ф.И. Литературное наследство. М., 1988. Т. 97. Кн. 1. С. 222, 221). Возможно, началу возрождения идеи славянской взаимности на первых порах (вторая половина XVIII в.) действительно способствовал «немецкий гнет», однако, по мере ее укрепления и с развитием научного славяноведения мы видим, как мысль о том, что славяне суть дети одной матери, становится все более выпуклой. И конечно, не стоит приуменьшать ее значение при первых «массовых» встречах австрийских славян с русскими.

 

37) Цит. по: История Югославии. В 2 т. М., 1963. Т. 1. С. 409.

 

38) Čurkina I.V. Rusko-slovenski kulturni stiki: od konca 18. stoletja do leta 1914. Ljubljana, 1995. S. 21.

 

39) Размышляя о Пушкине, Достоевский, в частности, писал: «В великих, неподражаемых, несравненных песнях будто бы западных славян, но которые суть явно порождение русского великого духа, вылилось все воззрение русского на братьев славян, вылилось все сердце русское, объявилось все мировоззрение народа, сохраняющееся и доселе в его песнях, былинах,  преданиях, сказаниях, высказалось все, что любит и чтит народ, выразились его идеалы героев, царей, народных защитников и печальников, образы мужества, смирения, любви и жертвы» (Достоевский Ф.М. Собр. соч. В 15 т. СПб., 1995. Т. 14. С. 401).Спустя немногим более полувека митрополит Антоний, словно продолжая эти мысли писателя, отмечал следующее: «…укажем на ту тоже драгоценную, но почти незамеченную критикой особенность пушкинского творчества, что он, по-видимому, целых два года… посвятил «Песням западных славян», то есть оказался славянофилом раньше появившегося у нас славянофильства. Под западными славянами он разумеет дружественных нам сербов, которым приписывает высокогеройский дух и православное благочестие» (Антоний /Храповицкий/, митрополит. Пушкин как нравственная личность и православный христианин// А.С. Пушкин: путь к православию. М., 1996. С. 162).

 

40) Заслуживает внимания факт, что греческий патриарх Кирилл ключей так и не отдал, а латинский кардинал Валерга получил только их копии, срочно изготовленные по восковым слепкам, снятым с замков! Любопытно, что император Николай принял декабрьский фирман султана, несмотря на то, что он существенно нарушал status quo святынь, в качестве окончательного решения, поскольку всеми силами старался избежать военного столкновения. По существу, это была исключительно миролюбивая уступка католикам.

 

41) Якушев М.И. Указ. соч. С. 262.

 

42) А. С. Меншиков (1787-1869) — русский генерал и адмирал, Главнокомандующий армией и флотом в Крыму; 15 февраля 1855 г. отстранен от должности. В армии кн. Меншикова не любили: «Достойна замечания искренняя всеобщая нен

Наталья Масленникова
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты