Главная  >  Общество   >  Основы общественного устройства   >  Соборность


Традиции народного представительства в России на Западе

11 октября 2007, 70

Создается впечатление, что западная историческая наука не допускает и мысли о возможности и правомерности существования иных, не западных традиций народного представительства. О российских традициях она или умалчивает, или старается всячески принизить их значение.

Когда в истекшем столетии англичане отмечали семисотлетие своего парламента, торжества по этому случаю проводились с таким размахом и такой помпой, что сами устроители, выбившись из сил, вздохнули под конец с облегчением: «Хорошо, что такие вещи происходят только раз в семьсот лет». Своим парламентом британцы гордятся сверх всякой меры. Они считают его чудом западной цивилизации, которым та облагодетельствовала все человечество. Свою собственную форму народного представительства они рассматривают как эталон и образец для подражания во всем мире.

Создается впечатление, что западная историческая наука не допускает и мысли о возможности и правомерности существования иных, не западных традиций народного представительства. О российских традициях она или умалчивает, или старается всячески принизить их значение. Характерным примером может служить «Кембриджская энциклопедия России и бывшего Советского Союза», изданная в 1994 году. Это фолиант довольно внушительных размеров, но в нем нашлось всего несколько строк для беглого упоминания о существовании в России народного представительства: «Интересной особенностью этого периода русской истории (XVII века. — К.Х.) является функционирование земского собора. Он собирался 10 раз в царствование Михаила и несколько раз при Алексее, который консультировался с ним по вопросу о приеме в подданство запорожских и днепровских казаков. Хотя собор и не обладал правом законодательной инициативы, он мог подавать петиции, и многое из того, что вошло в расширенный кодекс 1649 года, известный под названием Соборного уложения, было основано на таких петициях». На этом тема закрывается.

От Кембриджа не отстает Оксфорд. В книге «Россия. История», опубликованной в 1997 году, дано следующее определение: «Земские соборы — собрания, созывавшиеся для консультативных целей с середины XVI до середины XVII века». Далее сообщается, что «соборы не являлись парламентскими собраниями»3. Это звучит как приговор. Раз собрания не парламентские, нечего и говорить о них. Они просто «играли важную символическую роль, создавая ритуальный образ единения царя с народом». Или, на худой конец, «снабжали правительство информацией об экономическом положении в провинциях, которая использовалась для целей налогообложения». Отсюда вывод, повторяемый западными историками без малейших вариаций в течение столетий: Россия— страна вечного рабства и деспотизма, никогда не имевшая демократических традиций.

Замечательный советский ученый Л.В. Черепнин, автор фундаментального и, судя по всему, не прочитанного на Западе исследования «Земские соборы Русского государства XVI–XVII веков» (1978), удивлялся, почему его западные коллеги проявляют так мало интереса к теме его труда. Но это как раз неудивительно. Зачем им писать о земских соборах, если это подрывает их любимую идею о русском деспотизме? Вот о кошмарах опричнины или ужасах Гулага — другое дело, здесь тысячи желающих поработать над предметом (правда, забывающих в обличительном порыве о художествах своих собственных Генрихов, Луи, Кромвелей, Адольфов и пр.).

Наши отечественные историки либерального направления повторяют, как послушные ученики, все, что изрекается на Западе. Это настоящая саранча: после их налетов на поля отечественной истории остается мертвое пространство. Они с восторгом лезут под розгу заморских педагогов, слезно просят: «Посеките нас, темных, поучите демократии»*.

Чтобы выяснить, кто кого должен учить и нужно ли это делать вообще, необходимо объективное и непредвзятое исследование форм народного представительства в разных странах. Это могло бы способствовать сбалансированной оценке российского и зарубежного опыта: не по принципу большего или меньшего соответствия неким произвольно установленным критериям, а с точки зрения эффективности, практической целесообразности, способности содействовать решению насущных проблем, встающих перед народами и государствами на разных этапах исторического развития.

Тема сопоставления представительных учреждений в России и на Западе затрагивалась рядом российских исследователей. С наибольшей полнотой она освещается в опубликованной в 1885 году монографии В.Н. Латкина «Земские соборы Древней Руси, их история и организация сравнительно с западноевропейскими представительными учреждениями». Этот труд уже более ста лет остается наиболее полным исследованием земских соборов, сделанным на основе сравнительно-исторического метода. В советский период интереса к данному вопросу почти не проявлялось.

Англия

Несмотря на свое, казалось бы, выгодное и безопасное географическое положение, британские острова трижды в истории подвергались иноземным нашествиям и попадали в положение завоеванной территории. В первый раз их владыками стали римляне, во второй — германские племена англов, саксов и ютов, а в третий — норманны. После поражения англосаксов в битве при Гастингсе (1066) им пришлось подчиниться власти нормандского правителя Вильгельма Завоевателя. На целых четыре столетия английский язык был вытеснен на периферию общества: на нем говорила чернь, слуги, мелкие землевладельцы англосаксонского происхождения, лишившиеся былого статуса. Государственным языком, на котором говорила высшая знать, стал французский. До сих пор половину английской лексики составляют слова французского происхождения. (Заметим, что в России русский язык никогда, даже в период ордынского ига, не утрачивал значения государственного. Орде платили дань, но басурманского наречия так никто и не выучил.)

У древних англосаксов при короле существовал совет наиболее влиятельных феодалов страны, так называемый витенагемот, состоявший из 90–100 человек. После нормандского завоевания он был упразднен. Его место занял состоящий из норманнов совет вассалов при новом короле. Именно из него образовалась впоследствии верхняя палата английского парламента — палата лордов.

Подавляющее численное превосходство коренного порабощенного населения в конце концов сыграло свою роль: завоеватели ассимилировались с завоеванными, английский язык вернул себе положение государственного, появилась (через 200 лет после нормандского завоевания) нижняя палата английского парламента — палата общин, где смогли получить определенные права представители местного населения.

Выдающийся деятель Просвещения Томас Пейн, автор основополагающих для этой эпохи книг «Век разума» и «Права человека», эмигрировавший из Британии в Америку и ставший одним из лидеров американской войны за независимость, был одним из самых резких критиков британской политической системы. В XVIII столетии в Британии господствовало убеждение, что англичане — самый свободный народ в мире. Томас Пейн постарался вывести своих бывших соотечественников из этого приятного заблуждения, доведя до их сведения, что «той доли свободы, которой пользуются в Англии, совершенно достаточно, чтобы поработить страну более надежно, нежели с помощью деспотизма». По мнению Пейна, «с Вильгельмом Завоевателем из Нормандии в Англию пришли завоевание и тирания, и следы их поныне уродуют страну».

Пейн утверждал, что английская нация «ведет счет с того времени, когда она была завоевана, и ей надлежит смыть с себя этот позор», что «королей английского происхождения вообще не существует и что все они — потомки нормандского рода и наследники по праву завоевания», что «обе палаты парламента были созданы с дозволения потомков завоевателя» и именно поэтому король употребляет барское выражение «мой парламент», а Палата общин, обращаясь к королю на заседаниях, униженно просит его «даровать собранию свободу слова». Пейн замечал, что «обращения английских парламентов к своим королям... исполнены рабского подобострастия». Значение «славной революции» Пейн считал непомерно преувеличенным и усматривал в приглашении на английский престол иноземного государя Вильгельма Оранского следствие рабских привычек завоеванного чужим племенем народа: «О том, что это подобострастие в мыслях и на словах не было искоренено революцией 1688 года, свидетельствует декларация парламента Вильгельму и Марии, составленная в следующих выражениях: “Мы смиреннейшим и преданнейшим образом заверяем в своей покорности, а равно и покорности своих наследников и потомков на все времена”. “Покорность” — выражение вассалов, противное достоинству свободы, и отголосок языка времен завоевания... Человечество с трудом поверит, что страна, называющая себя свободной, могла послать за кем-то в Голландию и облечь этого человека властью с тем, чтобы трепетать перед ним, и выплачивала ему ежегодно почти миллион фунтов ради возможности для себя и своих потомков покориться подобно крепостным людям»6.

Гневная антибританская риторика Пейна наводит на мысль: а не была ли американская революция (по крайней мере, отчасти и на бессознательном уровне) запоздалой исторической местью англосаксов за свое некогда униженное положение? Текст американской Декларации независимости в той ее части, где перечисляются обиды, наносимые британским королем американцам, укрепляет такие подозрения.

Итак, в образовании английского парламента, в его структуре и особенностях функционирования исключительно важную роль сыграл факт нормандского завоевания. Как ни парадоксально, именно эта особенность привела впоследствии к ограничению монархической власти. В Англии дворянство, так же как и простонародье, платило подати, не имело собственного самоуправления, судилось тем же судом, что и простые граждане; наследование титула ограничивалось старшим сыном, остальные не считались дворянами и пополняли собой другие сословия. Понятно, почему так происходило: это было как бы не вполне полноценное англосаксонское дворянство, занимавшее подчиненное положение по отношению к высшей знати, состоявшей из норманнов и их потомков.

Королю, дабы не попасть в полную зависимость от собственного окружения, приходилось лавировать между высшей знатью и местным дворянством, наделяя последнее правами, которые хотя бы до некоторой степени уравновешивали привилегии лордов.

Благодаря этому нижняя палата общин постепенно приобрела в Британии больше полномочий, чем аналогичные учреждения в континентальной Европе. Парламент всегда стремился добиться контроля над назначением высших должностных лиц. В 1249 году бароны уже требовали права на избрание верховного судьи (юстициария), канцлера и казначея. В 1311 году парламенту временно удалось захватить власть над государством, учредив особый комитет при короле Эдуарде II. Тридцать лет спустя, в 1341 году, при его преемнике Эдуарде III, общины потребовали, чтобы министры назначались не королем, а парламентом. Созданный при несовершеннолетнем Ричарде II (1377–1399) регентский совет из 8 человек, а также все высшие должностные лица назначались парламентом.

В дальнейшем общины еще не раз пытались добиться для парламента права избрания высших должностных лиц7. Все зависело от личности монарха, занимавшего в тот момент трон. Если он был достаточно силен, то управлял государством самостоятельно, без оглядки на парламент; если же слаб или не достиг совершеннолетия, управление государством сосредоточивалось в руках представительной власти.

Одной из функций парламента была судебная. Она осталась ему в наследство от совета вассалов и поэтому была присуща лишь палате лордов. Палата же общин обычно выступала в качестве стороны, выдвигавшей обвинение8.

Парламент обладал законодательной функцией, также перешедшей к нему от совета вассалов, без одобрения которого в свое время король не мог принять ни одного закона. Законодательная функция, как и судебная, была присуща лишь верхней палате парламента, нижняя же могла лишь подавать петиции. При Генрихе V (1413–1422) общинам наконец удалось добиться того, чтобы ни один закон не мог быть принят без их одобрения, а при его преемнике Генрихе VI (1422–1461) они вместе с палатой лордов даже получили право подавать, в форме биллей, законопроекты. Таким правом законодательной инициативы не обладало в полной мере ни одно другое европейское сословно-представительное учреждение.

Подобно земским соборам, генеральным штатам и ландтагам, парламенту порой случалось избирать на престол государя, хотя это право за ним и не признавалось. парламенту случалось и низлагать неугодных ему королей, слишком слабых или бездарных, чтобы воспрепятствовать такому решению (Эдуард II, Ричард II, Яков II).

Немалое воздействие общины могли оказывать и на внешние дела. Хотя они и находились официально не в их ведении, а в компетенции палаты лордов, общины оказывали огромное влияние на вопросы войны и мира, так как без утверждения ими налогов нельзя было собрать серьезного войска.

Таким образом, можно утверждать, что английский парламент — детище конкретной политической ситуации, сложившейся в Англии. Выдавать его за образец народного представительства для всех народов на все времена — беспочвенная, ни на чем не основанная претензия.

Франция

Официальной датой появления первых генеральных штатов считается 1302 год, когда король Франции Филипп IV (1285–1314) созвал в Париже собрание трех сословий. Причиной созыва послужил конфликт между папой Бонифацием VIII и королем Франции. Для противостояния такому могущественному противнику, как папа, Филиппу нужно было заручиться поддержкой подданных. В Париж съехались представители духовенства, дворянства и городов. Крестьянство во Франции, как и во всех европейских странах (за исключением Швеции), своих представителей в генеральные штаты не посылало. Так было до 1483 года, когда некоторые наиболее крупные свободные крестьянские общины получили право направлять своих депутатов на генеральные штаты, но их, как правило, представляли там выходцы из других сословий. Надо отметить, что и выборными от городов зачастую оказывались не горожане, а дворяне или священнослужители.

Первое сословие в начальный период существования генеральных штатов было представлено там только высшими духовными чинами: архиепископами, епископами, аббатами, настоятелями, прелатами, деканами и другими. Они не избирались своим сословием, а участвовали в генеральных штатах поголовно. Каждый из них получал личное приглашение от короля. Право и обязанность участвовать в собрании зависели от того, являлось ли данное лицо ленником короля, а так как низшее духовенство землей не владело, то и в собраниях оно не участвовало.

Очень похоже дело обстояло с дворянством. До 1483 года в собраниях участвовали лишь те дворяне, которые являлись ленниками короля.

До 1483 года своих представителей на собрания посылали, как правило, только города, независимые от сеньоров: коммуны и муниципии. После 1483 года порядок представительства был несколько изменен. Как духовенство, так и дворянство стали, подобно третьему сословию, избирать своих представителей. Право на участие в выборах получили все города и даже некоторые сельские общины.

Порядок заседаний генеральных штатов был аналогичен тому, который существовал в других европейских странах, особенно в Германии. Как и там, заседания обычно проходили по трем сословным куриям, за исключением открытия и закрытия собраний, где присутствие было совместным.

Генеральные штаты обычно созывались королем с единственной целью: получить от сословий денежные субсидии. Ради этого правительство изъявляло готовность взять на себя любые обязательства, но поскольку генеральные штаты не обладали никакими органами контроля над правительством, то по получении денег чаще всего обещания оставались невыполненными.

Функции генеральных штатов весьма схожи с функциями земских соборов: те и другие собирались для решения всевозможных законодательных и управленческих (но не судебных) вопросов. Генеральным штатам случалось, хотя и гораздо реже, чем земским соборам, решать вопросы об избрании короля или о выборе между двумя претендентами (спор ЭдуардаIII и Филиппа Валуа, решенный в пользу последнего).

Хотя генеральным штатам так и не удалось добиться права объявлять войну и заключать мир и это, как и в России, всегда оставалось прерогативой монарха, им случалось нарушать укоренившийся обычай. Так, в 1358 году собрание в Компьене объявило недействительным позорный для Франции Лондонский трактат, заключенный плененным Иоанном Добрым.

Очень часто, как и в других европейских сословно-представительных учреждениях, на генеральных штатах обсуждались церковные дела, особенно связанные со взиманием церковной десятины и назначением епископов и аббатов.

Одной из функций, роднящей генеральные штаты с земскими соборами, была совещательная. Как и в России, правительство зачастую созывало собрания, чтобы посоветоваться с ними по тому или иному вопросу, когда это казалось небесполезным.

Как это обычно бывает в период кризиса государства, значение сословно-представительных учреждений в 1350-е годы резко возросло. Франция оказалась тогда в положении, чрезвычайно напоминавшем ситуацию, сложившуюся в России после пресечения династии Рюриковичей. Иностранная интервенция, разорение страны, военные неудачи, острая нехватка средств, нужда правительства в поддержке широких масс населения — все это в равной степени характеризовало положение в России и Франции указанных периодов.

После пленения Иоанна Доброго (1350–1364) англичанами государство оказалось на краю гибели. В силу этого правительство было вынуждено идти на любые уступки генеральным штатам, чем не замедлило воспользоваться третье сословие Парижа. Во главе его стоял суконщик Этьен Марсель.

Невольно напрашивается сравнение той роли, которую в кризисные эпохи сыграли представители третьего сословия во Франции и России: суконщик Этьен Марсель и говядырь Козьма Минин. В России в период всеобщей вражды и междоусобий нашлись силы, которые сумели объединить, сплотить народ. Дворянство, смирив свою гордыню, подчинялось приказам нижегородского мещанина, а сам Минин добровольно передал верховное военное командование более сведущему в этих вопросах князю Пожарскому. Во Франции каждое сословие думало прежде всего о своих групповых интересах, стремилось, воспользовавшись ситуацией, выбить из правительства новые льготы и привилегии. Даже такие патриоты, как вышеупомянутый Этьен Марсель, не могли преодолеть враждебности к представителям других общественных каст, отчего их призывы к дворянству и духовенству сплотиться и взять власть в свои руки звучали неубедительно. Восстание не было поддержано даже в других французских городах. Тем более не могло состояться союза парижан с крестьянским движением, известным под названием Жакерия, которым в то время была охвачена восточная Франция.

Францию тогда спасло то, что у власти оказался чрезвычайно талантливый правитель принц Карл, впоследствии ставший королем Карлом V Мудрым. Обратив ситуацию на пользу центрального правительства, он смог выправить положение государства. Таким образом, либеральный взгляд на народные представительства как на некую светлую и прогрессивную силу, в противовес ретроградству монаршей власти, далеко не бесспорен.

Во второй половине XIV века генеральные штаты медленно, но неизбежно клонятся к упадку. В 1439 году они добровольно, без особого сопротивления, лишают себя единственного рычага давления на правительство: устанавливают постоянный налог на содержание армии, не требующий особого утверждения сословиями. В Германии за этим последовало крайне быстрое (за несколько десятилетий) отмирание сословно-представительных учреждений. Во Франции они сохраняются еще в течение почти двух столетий.

В 1614 году были созваны последние генеральные штаты. Правительство после убийства Генриха IV и восшествия на престол малолетнего Людовика XIII оказалось в весьма сложном положении и остро нуждалось в поддержке сословий. Однако из этой попытки возродить сословное представительство ничего не вышло. Вместо решения государственных задач сословия привычно занялись своими мелкими дрязгами. Показательно следующее происшествие, имевшее место на генеральных штатах. Когда один из депутатов от горожан посмел в своей речи говорить о высших сословиях как о старших братьях третьего сословия, те, возмущенные этим до глубины души, подали протест королю. Безрезультатно прозаседав около года, генеральные штаты были распущены. Так бесславно закончилась более чем трехсотлетняя история их существования.

Во Франции началась эпоха абсолютизма. Ее «слоганом», как сказали бы сейчас, стало высказывание очередного Людовика: «Государство — это я». Ни одному русскому самодержцу никогда не пришло бы в голову заявить такое. Даже Петр I, упразднивший народное представительство в России, смотрел на себя, в соответствии с исконной русской традицией, как на такого же слугу государства, как и любой из его подданных. В приказе перед Полтавским сражением он обратился к войску со словами: «А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, жила бы только Россия во славе и благоденствии». Столь различные представления о государстве в России и во Франции многое объясняют в том, почему так по-разному сложились традиции государственного правления в этих странах, в том числе и традиции народного представительства.

Германия

Состав немецких ландтагов был таким же, как и в других европейских странах. В них участвовали духовенство, дворянство и представители городской верхушки. Крестьянство, за исключением Фрисландии и Тироля, в ландтагах представлено не было. Подобно Франции, в Германии существовали собрания как всего государства, так и отдельных провинций.

Ландтаги собирались, когда у правительства возникала нужда в деньгах. Это характерно для всех сословно-представительных учреждений Западной Европы. Деньги лежат в основе их возникновения и функционирования. Торг между этими учреждениями и верховной властью — суть их взаимоотношений. Деньги — фундамент западной демократии.

Так как государственные нужды постоянно росли, а доходы от личной собственности монархов все меньше могли их удовлетворить, ландтаги собирались все чаще. Сознавая зависимость государя от средств, предоставлявшихся сословиями, те со временем взяли за обыкновение перед обсуждением на ландтаге предложений правительства требовать удовлетворения своих петиций. Как говорится, «утром деньги, вечером стулья». Без этого они отказывались что-либо рассматривать. Умело используя право вотирования налогов, ландтаги добились сосредоточения в своих руках немалой силы, став во многих сферах деятельности не только законодательной, но и отчасти исполнительной властью. Если раньше германские правители единолично решали, кого назначить на ту или иную должность, то начиная с XIV века они вынуждены были учитывать мнение сословий. Кое-где, особенно при слабых или несовершеннолетних монархах, вся исполнительная власть сосредоточивалась в руках особых ландтаговых комитетов. Ряд функций ландтагов и земских соборов был весьма схож. Одной из важнейших являлось избрание государя в случае пресечения правящей династии. Так, в 1459 год шлезвиг-голштинский ландтаг призвал на престол датского короля Христиана, присовокупив к этому многочисленные требования. Этот ландтаг очень напоминает собой избирательные земские соборы 1598, 1606, 1610 и 1613 годов. В случае неспособности наследника управлять государством (как правило, вследствие несовершеннолетия) в компетенцию ландтага входило учреждение регентства и опеки. Аналог этому можно найти в земском соборе 1584 года, утвердившем на престоле Федора Иоанновича.

Ландтаги обладали огромным влиянием и на внешнюю политику государства. Объявление войны и заключение мира было немыслимо без согласия ландтага.

В России, даже когда правительство было достаточно сильно, чтобы решать такие вопросы самостоятельно, оно стремилось заручиться поддержкой народа, как это было в 1566 или 1653 годах.

Чрезвычайно широким было вмешательство ландтагов в военные дела, так как именно от них поступали средства на содержание наемного войска. Вероятно, причину сильного различия между степенью влиятельности сословных институтов в России и в Западной Европе следует видеть в том, что в европейских странах XIII–XVI веков наемные войска постепенно вытесняют и заменяют собой дворянские и народные ополчения, как это произошло с земской милицией в Германии. На содержание таких войск потребовались немалые средства, выбить которые из народа силой правительство тогда было еще не в состоянии. Государю приходилось выпрашивать деньги у состоятельных слоев. Они, сознавая необходимость в надежной армии, предоставляли их правителю, но прилагали к своему согласию множество требований, не выполнив которые тот не мог получить и самой малой суммы. Монархи были вынуждены идти на уступки, ставя себя во все большую зависимость от ландтагов. В России же правительство пошло по пути создания поместной системы, вдохнув новую жизнь в старое вотчинное (ленное) право, и потому не зависело в такой степени от сословий, как западноевропейские государи. В немецких государствах сословия наиболее полно воспользовались этой зависимостью, взяв армию под свой контроль. Численность наемного войска, равно как и срок, на который оно созывалось, назначались ими. Ландтаг вмешивался в избрание военачальников и офицеров, организацию боевых сил, их размещение по стране.

Широко влияли ландтаги и на законодательную деятельность. Подаваемые на имя государя петиции позволяли ландтагам вносить на утверждение государя свои законопроекты, принятие или отвержение которых зависело от личности самого правителя.

Вследствие общего для Нового времени усиления власти монархов значение ландтагов начало постепенно падать со второй половины XVI века. Однако, пока они держали в руках право вотирования налогов, с ними приходилось считаться. Конец могуществу ландтагов положила Тридцатилетняя война. Хотя и до нее налог на нужды армии считался обязательным, его размер определяли сами сословия. Во время Тридцатилетней войны ландтагам волей-неволей приходилось выдавать огромные суммы для армии, тем самым разоряя и обессиливая себя и укрепляя того, кто стоял за войском, — государя. Появление в Европе постоянных армий и — как следствие этого — постоянных налогов, шедших на их обеспечение, лишило ландтаги их главного оружия в борьбе с верховной властью, которая более не нуждалась в них. Как пережиток прошлого они еще сохранялись до XIX века в некоторых областях Германии (Мекленбурге, Вюртемберге), но существенного значения уже не имели. Деньги их породили, деньги их и убили.

Россия

В Древней Руси изначально сложились два способа правления: с преобладанием сильной княжеской власти и с преобладанием веча. Памятуя о том, что любые исторические параллели весьма относительны, рискнем, однако, провести такую условную параллель между Древней Русью и Древней Элладой. Образ Эллады существует в исторической памяти человечества в двух ипостасях: Афин и Спарты. Образ Древней Руси также повернут к нам двумя ликами: вечевой вольницей и твердым княжеским управлением.

Древнерусские «Афины» — это Новгород, Псков, Вятка, где вече являлось постоянным институтом власти. Дернуть за веревку вечевого колокола и созвать собрание имел право любой горожанин. Это право распространялось и на женщин, что для средних веков как в России, так и в Европе было делом достаточно необычным. Да что там женщины! Сохранилась известная легенда, согласно которой инициатором вечевого собрания однажды выступила... лошадь. Напомним это предание.

Был когда-то у одного богатого и знатного новгородца боевой конь, много лет верно служивший ему и не раз спасавший хозяину жизнь на поле боя. Когда конь заболел и стал слепнуть и чахнуть, хозяин повелел оставить его в лучшей конюшне, лечить и кормить отборным зерном. Однако шло время, и хозяин забыл о своем товарище. Того перевели сначала с овса на сено, потом и сена давать не стали, а под конец и вовсе прогнали. Холодной зимней ночью ослепший конь забрел случайно на вечевую площадь, где висел знаменитый колокол. Губы его потянулись к веревке, которую голодное животное принялось жадно жевать. Раздался громкий звон. Встревоженные горожане высыпали на площадь и с недоумением уставились на открывшееся перед ними зрелище. Когда дело разъяснилось, возмущенный до глубины души новгородский люд постановил: коня неблагодарному хозяину вернуть и заставить его заботиться о животном, держать его в холе и неге до конца дней.

Такова легенда, рисующая нравы древнерусских «Афин». Но и в таких традиционно княжеских городах, как Москва, Тверь, Суздаль и другие, нередко проводились вечевые собрания. Как правило, это происходило во время отсутствия в городе князя, когда возникала близкая внешняя угроза. Так, в 1452 году в Москве, городе с исконно сильной княжеской властью, где, казалось бы, не могло существовать никаких вечевых традиций, горожане самостоятельно организовали оборону города от подступавших к нему татар и сумели отбить нападение. Все это напоминает события 1611–1612 годов во время сбора второго ополчения. Та же инициатива снизу, та же поразительная способность к самоорганизации при отсутствии верховной власти, совершенно необъяснимая для большинства западных историков.

Между тем объяснение имеется, причем самое простое и естественное. На низовом (то есть фундаментальном) уровне народная жизнь на Руси изначально протекала в рамках общины, на основе общинного самоуправления, когда все наиболее важные вопросы решались на сходе, своего рода деревенском «вече» в миниатюре. Общинное самоуправление — вот та корневая система, из которой произрастали, на основе которой развивались более сложные формы народного управления и народного представительства.

Весьма примечателен и, вероятно, далеко не случаен факт, что земские соборы ведут начало почти с того же времени, когда прекращают свое существование вече. Так, упразднение веча в Пскове имело место в 1510 году, а первый земский собор был созван в Москве в 1549 году. В промежутке между ними также было проведено несколько народных собраний, которые отдельными историками классифицируются как вече.

Конечно, проводить прямую аналогию между веча и земскими соборами нельзя. Это были достаточно разные по своей сути учреждения. Вече являлось самостоятельным органом народного самоуправления, в то время как земские соборы созывались правительством, когда у него возникала в них нужда (хотя так было не всегда). Если первые являли собой оппозицию сильной княжеской власти и безжалостно ею выкорчевывались, то у вторых она, напротив, искала для себя поддержки. Тем не менее связь между этими институтами разных эпох развития Русской земли очевидна.

Еще при Иване III намечается тенденция к проведению совещаний верховной власти с «землей». Так, в 1471 году, перед походом на Новгород, Иван III, стремясь заручиться как можно более широкой поддержкой, созвал совещание типа земского собора, где были собраны «светские феодалы разных рангов, духовные иерархи, представители “земли”, которым великий князь изложил свой план, получивший полное одобрение».

Хотя Ивану III зачастую ставят в вину разрушение древней вечевой вольницы, противопоставляя свободолюбивый Новгород «деспотической» Москве, это далеко не соответствует истине. Реально к тому времени новгородская вольница выродилась в типичную олигархию, в которой всем заправляла горстка бояр, так называемые «триста золотых поясов», озабоченные больше своим кошельком, чем благом государства и народа. Вечевая республика была обречена на гибель не Иваном III, а самой историей.

Первый земский собор был созван в 1549 году Иваном Грозным с целью подготовки к введению самоуправления в провинциях, ликвидации последствий боярского произвола времен малолетства царя. Он относится к числу так называемых неполных соборов — на нем не было представлено третье сословие. Оно впервые появляется на собрании 1566 года.

Важно отметить, что сословные разграничения на земских соборах были менее жесткими, чем в представительных учреждениях Европы. Все сословия заседали вместе, хотя при подаче мнений собор был разбит на пять частей: 1) высшие духовные иерархи, 2) архимандриты, игумены и старцы, 3) члены боярской думы, приказные люди, дьяки, 4) княжата, дети боярские, дворяне, 5) купечество. Что касается крестьянства, то в России, как и в большинстве стран Европы, оно не посылало своих выборных в представительные учреждения. Исключением, возможно, был судьбоносный для России собор 1613 года, где, по некоторым сведениям, крестьяне присутствовали.

Собор 1566 года был созван правительством с целью совещания с «землей» по поводу войны с Польшей за Ливонию и полоцкие земли. До нас дошла подлинная грамота, своего рода протокол, где подробно описана деятельность собора.

Каждая из представленных групп доводила до правительства свое мнение (речь). Все эти речи живо отражены в соборной грамоте. Они показывают незаурядное знание участниками собора рассматриваемого вопроса, содержат убедительную аргументацию. В них выражена единодушная решимость отказать польским послам в удовлетворении их требований, которые были доведены до сведения участников собора. Однако каждая из речей чрезвычайно своеобразна.

Ярким отличием этого собора от аналогичных европейских сословных собраний, решавших вопрос о начале войны, было то, что его участники не воспользовались нуждой правительства в содействии, чтобы выдвинуть какие-либо требования, а, напротив, всецело поддержали его, обещая «стоять против его недругов, кто во что пригодится и до своего живота...».

Во многом этот собор напоминает земские соборы 1632 и 1653 годов, решавшие вопрос о войне с той же Польшей. На них была повторена та же, только упрощенная, процедура. Как и на соборе 1566 года, сословия предоставили правительству поддержку, не воспользовавшись возможностью выдвинуть свои встречные требования, добиться каких-нибудь привилегий.

Как в России, так и в Европе значение сословно-представительных учреждений возрастало в периоды смут и волнений. Так, в 1611–1613 годах земский собор («совет всей земли») при втором ополчении действует непрерывно, фактически осуществляет общегосударственные функции, заменяет собой правительство, приводит к власти новую династию. Хотя у народа и не было опыта в организации управления страной, он прекрасно справился с этой задачей.

Особое место занимает в русской истории «избирательный» собор 1613 года, так как он определил ее развитие на триста лет вперед. Еще в 1612 году в грамотах, рассылавшихся из Ярославля, указывалось, что нельзя более оставаться стране «безгосударной» и в то же время необходимо, чтобы при монархе были «земские люди, выборные от всей земли», с которыми царь будет «чинить о всяком земском деле крепкий общий совет». «Избирательный» собор 1613 года ставил перед собой задачу найти царя не большинством голосов, а «единодушием» (то есть, по нынешнему, «консенсусом»).

Не намного падает значение земских соборов и после избрания на царство Михаила Федоровича Романова. Центральная власть была еще слишком слаба, чтобы самостоятельно управлять огромной разоренной страной, в которой все еще хозяйничали шайки интервентов. В течение почти десяти лет земские соборы заседают фактически непрерывно.

Совсем другого рода был «уложенный» собор 1648–1649 годов. От остальных соборов его отличает прежде всего то, что он был созван не по инициативе правительства, а по челобитьям сословий, в условиях острой межсословной борьбы и жесткого финансового кризиса. Этим объясняется то, что правительству пришлось пойти на определенные уступки требованиям некоторых сословных групп. В результате при их активном участии было создано Соборное уложение, отражающее интересы дворянства и определенных слоев третьего сословия, которые, как справедливости ради надо отметить, во многом совпадали с общегосударственными. В частности, были сняты ограничения на срок сыска беглых крестьян. Эта мера была вызвана суровой необходимостью, так как участившиеся случаи бегства крестьян из поместий служилого сословия наносили большой ущерб обороноспособности страны.

Свидетельством значительного прогресса народного представительства на соборе 1648–1649 годов является то, что выборным пришлось давать отчет о своих действиях тем, кто их избрал. В целом на соборе имел место определенный союз между служилым сословием и черными посадскими людьми. По ряду вопросов они действовали на соборе совместно.

Соборное уложение, принятое в 1649 году, действовало в России около полутораста лет. Несмотря на некоторую громоздкость, оно выгодно отличается от чрезвычайно запутанных сводов законов, действовавших в то время в Европе.

Функционирование земских соборов и их роль в управлении страной остается вне поля зрения Европы. Традиция недооценки народного представительства в России, характерная для Запада, берет свое начало еще в XVI веке, с книги Джильса Флетчера, британского посла в России, «О государстве Русском», а также с «Записок о Московии XVI века» английского коммерсанта Джерома Горсея. Эти авторы утверждали, что, за исключением высшего духовенства и дворянства, русские люди не принимают никакого участия в государственных делах, так как находятся на положении рабов.

Немалую роль в формировании образа Московской Руси как некоего деспотического государства сыграло часто встречающееся именование людей того времени «холопами». «Царский холоп», «холоп твой челом тебе бью» — так, казалось бы, самоуничижительно писали о себе, обращаясь к царю, самые именитые и знатные бояре. Слово «холоп», конечно, коробит современного человека. Для него оно созвучно слову «раб». Однако мало кто знает, что свое теперешнее значение это слово приобрело лишь в XVIII веке, с введением крепостничества, когда даже слово «человек» в устах бояр стало означать «дворовый». До этого времени слово «холоп» означало скорее «верный, преданный слуга». «К XV столетию выделилась категория привилегированных “холопов”, аналогичных западноевропейским министериалам, фактически феодалов, владевших селами и управлявших целыми волостями».

Небезынтересная деталь: в карточной игре на Руси нынешний валет именовался вплоть до XVIII века «хлапом» (дама звалась «кралей», то есть королевой). Это говорит о довольно высоком общественном статусе «холопа». Отметим также, что украинское слово «хлопец» означает просто «парень», без всякого пренебрежительного оттенка, что свидетельствует о его давнем происхождении.

По различным причинам тенденции, имевшие место на соборе 1648–1649 годов, своего дальнейшего развития не получили. Правительство Алексея Михайловича предпочитало собирать не полноценные земские соборы, а лишь особые комиссии, в которые входили представители наиболее компетентных в решаемом вопросе сословий.

Традиция созыва земских соборов была очень сильна. Несмотря на то что во второй половине XVII века царь все меньше нуждался в этом органе, преодолеть сложившуюся тенденцию было не так-то легко. Постепенно теряя свое значение, земские соборы просуществовали до Петра I. В начале 1680-х годов, в эпоху острой политической борьбы, они даже переживают определенное возрождение, обусловленное обычным стремлением правящих кругов в трудный для себя момент или при принятии чрезвычайно ответственного решения заручиться поддержкой сословий.

Так, при решении вопроса об отмене местничества правительство Федора Алексеевича не сочло возможным обойтись без такой помощи. Также и при решении сложного вопроса о наследовании, возникшего весной 1682 года, обе противоборствующие партии старались получить поддержку сословий, придав, таким образом, своим действиям законный характер.

Последним собором Л.В. Черепнин считает собор о мире с Польшей (1683–1684 гг.).

Однако даже в 1698 году правительство все еще порывалось созвать собор, целью которого был суд над царевной Софьей. Это было нужно Петру I для отмены решения собора 1682 года, приведшего Софью Алексеевну к власти, но он сумел обойтись без его поддержки.

Наступает новое время, в условиях которого земские соборы теряют свое значение. В царствование Петра и его наследников они остаются невостребованными и уходят в прошлое. Таким образом, «европеизация» России в XVIII веке привела к упразднению народного представительства. Исконно русская демократическая традиция надолго прервалась.

Историк либерального толка, почитающий Запад эталоном демократии, мог бы усмотреть в этом некий парадокс. На самом деле никакого парадокса нет. Напротив, это служит доказательством того, что отказ от собственных национальных традиций и насильственное насаждение чужих, каковы бы они ни были, может иметь только отрицательный результат.

Известный русский историк XIX века А.П. Щапов писал по поводу попыток Петра и его наследников составить новое законодательство взамен Соборного уложения 1649 года, которое он называет «первым опытом народного законодательства». «В 1700 году Петр Великий указал одним только боярам — в своих государевых палатах составить новое уложение... Уже не выборные русские из всех русских областей сообщали на земских соборах живые вопросы и нужды разнообразной местной жизни, настоящие материалы и источники законов, не сам народ на земском соборе составлял для самого себя, для своего благоустройства, такие излюбленные законы, которые бы всеми с любовью исполнялись и скорее вели к правде и добру всенародному. А юстиц-коллегия, учрежденная тоже на манер шведских коллегий, переводила шведское уложение и учиняла свод российских законов с шведскими... Но дело не удалось».

Не происходит ли нечто похожее в наше время? Когда настоящей демократии не хотят, а вводят бюрократическую карикатуру на западную — тогда начинают бояться народа, запрещают референдумы, подтасовывают результаты выборов.

К Петру обратился со своими предложениями о государственном устройстве России Иван Тихонович Посошков, автор «Книги о скудости и богатстве». Посошков был выходцем из крестьян. С западной точки зрения — рабом. Вот что писал этот «раб», предлагая царю составлять законы, опираясь на народ, а не на юстиц-коллегию: «К сочинению тоя судебныя книги избрать... из духовного чина... и от гражданства... и от высокого чина, и от солдат, и от людей боярских, из фискалов (сборщиков налогов. — К.Х.). А мнится мне, не худо бы выбрать из крестьян, кои в старостах и сотских бывали. Я видел, что и в мордве разумные люди есть, то как во крестьянах не быть людям разумным?

И, написав тои новосочиненные пункты, всем народом освидетельствовать самым вольным голосом», дабы никому не было обиды от «недознания» законов: «как высокородным, так и низкородным, как богатым, так и убогим, и как высокочинцам, так и низкочинцам и самым земледельцам».

Стихийный, инстинктивный, мужицкий демократизм Посошкова простирается еще далее: «Бог никому во всяком деле одному совершенного разумия не дал, но разделил в малые дробинки, комуждо по силе его: овому дал много, овому же менее. Обаче несть такого человека, ему же бы не дал Бог ничего; и что дал Бог знать малосмысленному, того не дал знать многосмысленному, и того ради и самому премудрому человеку не надлежит гордиться и умом своим возноситься; и малосмысленных ничтожить не надлежит, коих в совет призывать надобно; понеже малосмысленными человеки многащи Бог вещает и того ради наипаче ничтожить их душевредно есть».

В этих рассуждениях ярко проявился тот истинно русский демократизм, неразрывно связанный с идеей защиты справедливости и заботы о слабых, который в давние времена заставил новгородское вече вступиться за несчастную лошадь. Посошков, будучи убежденным сторонником сильной верховной власти, послал свою книгу Петру, надеясь, что проводимые царем преобразования будут отвечать чаяниям всего народа, а не узкой группы лиц. Петр сам был не чужд подобных идей, заставляя, например, дворянских недорослей начинать службу в армии с нижних чинов.

Но на книгу Посошкова царь не отреагировал.

Наследникам Петра тем более не было никакого дела до народных умонастроений. Юстиц-коллегия и прочие келейные комитеты еще почти 70 лет продолжали свою бесплодную деятельность. Лишь в 1767 году Екатерина II попыталась возродить традицию земских соборов, созвав Комиссию для составления нового Уложения. Однако годы следования по западному пути не прошли бесследно, и работу комиссии можно считать в лучшем случае лишь наполовину удачной. Дальнейшее развитие России определялось растущим противоречием между истинно народным демократизмом, присущим русскому национальному сознанию едва ли не на генетическом уровне, и чуждыми ему, насильственно насаждавшимися западными формами государственного устроения.

Кирилл Хачатуров
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты