Главная  >  Культура   >  Литература   >  Поэзия   >  Поэзия XIX века   >  Тютчев Фёдор Иванович


Творческие взаимосвязи философии Ф. В. Й. Шеллинга и поэзии Ф. И. Тютчева в контексте литературно-философских дискуссий XX века

11 октября 2007, 618

Проблема творческих взаимоотношений Шеллинга и Тютчева в литературоведении рассматривается давно. В частности, В. М. Жирмунский в своем фундаментальном труде "Немецкий романтизм и современная мистика" констатировал, что "Тютчев, вырастает всецело на почве мироощущения и идей немецкого романтизма" (Жирмунский В. М. Немецкий романтизм и современная мистика. СПб., 1996. С.205).

Проблема творческих взаимоотношений Шеллинга и Тютчева в литературоведении рассматривается давно. В частности, В. М. Жирмунский в своем фундаментальном труде "Немецкий романтизм и современная мистика" констатировал, что "Тютчев, вырастает всецело на почве мироощущения и идей немецкого романтизма" (Жирмунский В. М. Немецкий романтизм и современная мистика. СПб., 1996. С.205). Д. С. Дарский в своей проникнутой поэзией работе "Чудесные вымыслы: О космическом сознании в лирике Тютчева" рассматривает лирику поэта как милый романтикам синтез философского мышления и поэтического вдохновения. Ссылаясь на достижения психологии, исследователь приходит к выводу, сделанному в свое время Шеллингом и ранними романтиками: сознание в своем развитии проходит три фазы ("простое сознание, которым обладают высшие животные" - "самосознание, которым наделен человек" - "космическое сознание"). Нетрудно заметить сходство с философией тождества Шеллинга, связывающей воедино сферы натурфилософии и гносеологии, где всеобщее чистое знание являлось также человеческим знанием, а человек и природа равно проходили триадичный путь к высокой духовности - "космическому сознанию", сознанию того, что космос "нематериален, духовен и жив" (Дарский Д. С. Чудесные вымыслы: О космическом сознании в лирике Тютчева. М., 1914. С.7-8). В широком смысле все сводится к следующему: космическим сознанием одарены философы, поэты и пророки.

Л. В. Пумпянский в известной статье "Поэзия Ф. И. Тютчева" рассматривает поэзию Тютчева как "шеллингианскую поэзию", но, считая поэта "философски универсально образованным человеком", находит творческие параллели между Тютчевым и Гегелем, Тютчевым и Шопенгауэром. В итоге исследователь приходит к выводу, что "поэзия Тютчева представляет собой "сплав… Шеллинга с Державиным" (Пумпянский Л. В. Поэзия Тютчева//Урания: Тютчевский альманах. 1803-1928. Л., 1928. С.56).

В этом ключе концепция Л. В. Пумпянского смыкается с позицией Ю. Н. Тынянова, заявленной им в статье "Вопрос о Тютчеве". Ю. Н. Тынянов не отрицает тот факт, что Тютчев чутко воспринял романтическую натурфилософию. Раннему Тютчеву, по мнению исследователя, принадлежит важное поэтическое открытие: стремясь соединить в лирике "монументальные формы догматической поэмы" и жанр "философского послания", поэт находит себя в наиболее романтическом из жанров - фрагменте. Это связано с литературной ситуацией: традиционные классицистические жанры уже разрушились в творчестве Державина, но жанры послания и песни для Тютчева слишком тесны; он по-прежнему связан с монументальной традицией прошлого века; он ее прямой наследник. Однако ни связь с немецкой натурфилософией, ни обращение к столь любимому иенцами жанру фрагмента не заслоняют в концепции Ю. Н. Тынянова главного: "Тютчев - последний этап витийственной "догматической лирики" XVIII века" (Тынянов Ю. Н. Вопрос о Тютчеве//Литературный факт. М., 1993. С.214).

В книге "О лирике" Л. Я. Гинзбург отметила, что 20-х годов XIX века в развитии русской лирики намечается две основополагающие тенденции. С одной стороны, продолжает свое бытование "лирика классического типа" - лирические монологи, оды, элегии, послания, а с другой - появляется русская "поэзия мысли", создаваемая любомудрами, предложившими новый образ поэта - "вневременной и существующий в мире, как бы отрешенном от исторических и социальных изменений" (Гинзбург Л. Я. О лирике. М., 1997. С.57).

При этом следует отметить то существенное уточнение, которое вносит А. В. Михайлов в работе "Проблема философской лирики": "Нельзя оторвать любомудров от Тютчева… У любомудров… поэзия идет… не от чистой мысли: если им что-то "задано", то не идея, а мысль-образ, образ-идея.., космическая картина бытия, изначально поэтически восторженная, в которую они, как поэты верят, в которой себя убеждают" (Михайлов А. В. Проблема философской лирики//Обратный перевод. М., 2001. С.416).

Однако важно то, что именно у Тютчева отсутствует искусственность сочетаний; его символы "первозданны", а приверженность к "высокому строю", к "лексическим архаизмам" дана под знаком изменения в самом "принципе построения поэтического образа" (Гинзбург Л. Я. О лирике. М., 1997. С.96).

Тот же взгляд на проблему выразил Г. В. Флоровский в статье "Исторические прозрения Тютчева": "Среди русских поэтов Тютчев, прежде всего, заслуживает признания за силу и мощь его эстетико-философской идеи" (Флоровский Г. В. Исторические прозрения Тютчева//Флоровский Г. В. Из прошлого русской мысли. М., 1998. С.223). Однако Л. В. Пумпянскому этот синтез видится несколько иначе: "Часто говорили о Тютчеве, как о поэте-философе. Это возможно только для того, кто безмолвно предполагает, что метафизика есть интегральная часть философии… Метафизика - происхождения не философского, а эстетического" (Пумпянский Л. В. Поэзия Тютчева//Урания: Тютчевский альманах. 1803-1928. Л., 1928. С.19).Здесь все сводится к вопросу, поставленному в заглавии книги М. К. Мамардашвили, "Как я понимаю философию". Л. В. Пумпянский предпринимает подход, идущий от Гегеля, согласно которому вещи реально или потенциально познаваемы в любой пространственной точке Вселенной. Рано или поздно человечество откроет то, что ныне ему недоступно. Следовательно, метафизике не остается места в философии, а единственной сферой для нее остается эстетика, исследующая создание человеком чувственного художественного образа.

Для нас важно, что романтическое единство поэзии, философии и эстетики (ибо конструирование Универсума в вечной красоте есть действо эстетического порядка), о котором радели любомудры, у Тютчева не нуждается в теоретическом декларировании. Оно есть естественное состояние его поэзии, рожденный ею и в ней Универсум.

Таким образом, в отечественной науке Тютчев представлен как архаист (Ю. Н. Тынянов); как "сплав Державина и Шеллинга" (Л. В. Пумпянский); как шеллингианец (В. М. Жирмунский); как поэт, чье творчество неразрывно связано с русскими любомудрами (А. В. Михайлов), преодолевший "искусственность" их построений (Л. Я. Гинзбург), явив миру чудо единения поэзии и философии (Ю. И. Айхенвальд, Г. В. Флоровский, Д. И. Дарский, Л. Я. Гинзбург, Ю. Н. Тынянов и др.), поэзии и эстетики (Л. В. Пумпянский).

Различные оценки исследователей не снимают самого важного в немецкой романтической литературно-эстетической мысли, плодотворно развиваемой Шеллингом и иенскими романтиками, а вслед за ними русскими любомудрами: животворящий синтез поэзии и философии объемлет собой поэтический мир Тютчева.

Главное, что роднит, Шеллинга с Тютчевым,— "мистическое чувство природы" (В. М. Жирмунский), "провидение" природы (Г. В. Флоровский), "природовдохновенная" избранность (С. Н. Булгаков).

Рассмотрим, как это "мистическое чувство природы" проявляется в стихотворении Тютчева "Есть некий час в ночи всемирного молчанья…". Как и Шеллинг, Тютчев чувствует явление мира из хаоса как редкое откровение, "видение", присущее лишь избранникам и пророкам. Все стихотворение пронизано идеей оживотворения. Тютчев воскрешает древний образ из платоновского диалога "Федр": отправляясь на праздничный пир, боги и человеческие души на колесницах, запряженных великолепными конями к самому краю поднебесного свода. "Явления" и "чудеса" последуют, когда "живая колесница мирозданья" остановится, а души людей и богов унесутся в созерцательном порыве. А "всемирное молчанье" - обязательный момент божественного созерцания, писал в "Эннеадах" Плотин.

По Шеллингу, мир рожден от деяния Бога, явленного в слове-Логосе и ощущающем его Духе. "Всемирное молчанье" предшествует божественному деянию - слову, свидетелем которого в своем пророческом "видении" становится лирический герой Тютчева. Мир как увиденный в "пророческих снах" образ, как творческая идея рождается из довременного хаоса. Демиургический акт Бога, воспетый Плотином и Шеллингом, сопрягается с духовным деянием романтического человека-творца: именно ему открываются "чудеса" и "явления" из хаоса бессознательного. "Всемирное молчанье", трансформируясь в романтическое сознание, обретает новую трактовку, не противоречащую неоплатонической. Герой, уединенно, в абсолютной, вдохновенной тишине творит свой Универсум, уподобляясь платоновскому сонму богов и душ, созерцающих запредельное.

Романтическую ситуацию облекает античная символика. В ночной час, час беспамятства и давящего хаоса, к человеку-творцу снисходит "девственная Муза". "Беспамятство" тяжело, "давит", как "Атлас" - античное божество, держащее на своих плечах земной шар. Тютчев показывает, что на человеческой душе лежит вся тяжесть мира; муза же крылата и легка, как платоновская "душа". Оппозиция "бытие - небытие", выделенная Ю. М. Лотманом как основная в тютчевской лирике (См.: Лотман Ю. М. Поэтический мир Тютчева//Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. СПБ., 1996. С.568), получает свое пространственно-временное измерение: небытие - это довременной хаос, в котором погребена душа до момента пробуждения Музой, дарящей вдохновение; бытие - созерцание, доступное лишь высшим существам - богам и приравненным к ним душам. Два топоса связаны по вертикали: между низом небытия и верхом истинного бытия лежит мир предельной сгущенности, сопровождающей переход от одного состояния в другое. "Тогда густеет ночь, как хаос на водах" - глагол "густеет", говорит о медлительности, постепенности происходящего, о диалектичности процесса. Переход из небытия в бытие диалектичен; это раскрытие потенциала души, дремлющих в ней творческих сил. Тяжесть беспамятства необходима, чтобы осуществился процесс, в результате которого человек становится богом. Такова шеллингианско-тютчевская диалектика духа и природы - следование от низших форм к высшим, история "созерцаний Я" и ее вершина - творчество как демиургический акт трансцендентального субъекта.

Т. Л. Шумкова София: Рукописный журнал Общества ревнителей русской философии
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты