Главная  >  Общество   >  Социализация


Философия детства (Предисловие к книге "В доме Отца моего")

11 октября 2007, 40

Родительский дом - это еще и начало пути: от земного, отеческого порога к порогу Отчему, вышнему. Древняя мудрость гласит, что от первого до второго всего лишь единственный шаг. Родительскому крову суждено служить как бы преддверием Вечности. Но как совместить это с нашей реальностью, в которой семья, пусть даже семья христиан, чаще становится для ребенка "страною далече", откуда не близок путь блудного сына?

В доме Отца Моего обителей много.

Ин 14,2.

     

      Эта взятая в заглавие строка из Евангелия от Иоанна, дерзновенного тайновидца и апостола Любви, в сочетании с подзаголовком: "О роли христианской семьи в религиозном воспитании ребенка", - напоминает о том священном и глубоко таинственном месте, какое отводится в христианской культуре обители отцовской и материнской любви.

     

      Если дольнее - символы горнего, что есть родительские чертоги в их отношении к чертогам Небесным? Прообраз грядущего пира и жительства в Царстве Отца. Часть Церкви и, вместе с тем, малая Церковь, подобие тройственной соборности: пресвитерство, диаконство, паства - отец, мать и дети. Наконец, колыбель детской веры, осененная благодатью христианского брака...

     

      Родительский дом - это еще и начало пути: от земного, отеческого порога к порогу Отчему, вышнему. Древняя мудрость гласит, что от первого до второго всего лишь единственный шаг. Родительскому крову суждено служить как бы преддверием Вечности. Но как совместить это с нашей реальностью, в которой семья, пусть даже семья христиан, чаще становится для ребенка "страною далече", откуда не близок путь блудного сына? И что за тайна скрывается за пророчеством: Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного. И он обратит сердца отцов к детям и сердп,а детей к отцам их... (Мал. 4, 5-6; Лк. 1,17)?

     

      В осмыслении богословских и философских основ христианского брака и семейного воспитания неоценимая роль принадлежит поколению церковных мыслителей и ученых конца XIX - начала XX в., деятельность которых начиналась на рубеже веков в России, а продолжилась, в большинстве, уже в изгнании, в Русском Зарубежье. На долю их выпадет тяжелый и противоречивый отрезок истории. Сперва смутное время в России, затем вынужденное расставание с Родиной и жизнь в изгнании - мучительное осмысление ошибок, борьба за выживание, против растворения в окружающей чуждой среде. Наконец, многие станут свидетелями Второй Мировой, а, пережив ее, встретятся с новой, послевоенной реальностью, в которой все более властно станет о себе заявлять космополитичный и приземленный, стремительно подминающий остатки традиционного уклада жизни и культурного своеобразия народов, единый "мировой порядок".

     

      Сегодня в Церкви часто говорят о причинах, которые привели в 1917 г. величайшую православную империю к краху: о стесненном положении Церкви в синодальный период, влиянии западничества, о постепенном отходе народа от веры... Однако за критикой и обличениями, как правило, незамеченным остается факт необычайного подъема в конце XIX - начале XX в. духовных сил, пробуждения в русском обществе национального чувства. Картина отечественной истории останется неполной, не укажи мы на возрождение интереса к отечественной истории, возвращение к древним канонам иконописи и храмового зодчества, новое внимание к переводам и изучению аскетической традиции святых отцов, тяготение Церкви к патриаршеству, зарождение в ней массовых движений духовенства и мирян и даже такие противоречивые и сложные явления, как религиозно-философское движение и "серебряный век" в поэзии.

     

      Общество на рубеже веков, несомненно, нуждалось в иной проповеди, иной форме духовного слова, ибо патриархальный быт, а с ним и "младенческая способность наивной безучетной веры" (1), окончательно отходили в прошлое. Как станет отвечать Церковь на вызов торжествующего материалистического сознания? Сумеет ли отыскать точки соприкосновения религиозности и современного научного и общественного опыта? Какими словами станет учить верующих воспитывать детей, жить в семьях, служить обществу при том, что условия жизни так переменились? Требовалось новое оправдание и раскрытие православного учения, по существу, новая его апология - в каком-то смысле даже более трудная, нежели апология первых веков, ибо мир уже усвоил многое от христианства, не приняв главного в нем - Самого Христа Спасителя; и слово Евангелия для людских сердец теперь не звучит уже так остро и призывающе, как, некогда апостольское благовестие.

     

      И - удивительное дело: именно здесь, будто "дыхание хлада тонка", в образованные круги общества проникает живой интерес к вере и движение к Церкви. С жаждой "цельного знания", всегдашним глубинным устремлением русской мысли, деятели искусства черпают вдохновение от исконных национальных традиций, ученые заново открывают для себя глубину древних духовных понятий и соотносят их с новейшими научными данными, историки и философы пристально вглядываются в прошлое, дабы на изгибах многовекового пути русского народа прочесть, по. словам Ильина, "историческую судьбу и будущее России".

     

      Движение к философскому и культурному синтезу было подхвачено как светским обществом, так и Церковью. Однако его застигает трагедия 17-го года, и после этого поиск духовных и социальных ориентиров продолжается только в среде эмиграции - увы, уже в форме чисто теоретических дискуссий, вне реальных возможностей воплотить в жизнь, намеченные программы и цели, в тех ограниченных рамках, которые неизбежно накладывает на человека разлука с Родиной.

     

      Статьи, из которых составлен наш сборник, родом из этой эпохи. Все они явились на той грандиозной волне духовного и культурного возрождения, которую принято называть "золотым веком русской религиозно-философской мысли". В книге вы найдете труды тех авторов, новых апологетов Русского Православия, которые особенно много трудились и интересно писали на темы христианской семьи и ее роли в духовном воспитании ребенка.

     

      Особый, оригинальный подход характерен для них. Взяв за основу традиционное православное учение о человеке и спасении (антропологию и сотериологию), писатель присоединяет к нему, во-первых, общий философский обзор социальных, этических, духовных и прочих проблем и условий своего времени, и, во-вторых, кратко и метко живописует из личного опыта отдельные типы взаимоотношений, делая с помощью этих живых штрихов-зарисовок психологический срез рассматриваемой им темы. Такое изложение более наглядно и убедительно, поддерживает внимание читателя и приводит его к собственным аналогиям, обобщениям и практическим выводам.

     

      С авторами можно не во всем соглашаться, но они и не претендуют на всеобъемлющее изложение православной доктрины. Их задача скромнее: разделить с читателем тот личный опыт, в котором сам автор - человек церковный и. внимательный к себе, обладающий определенным запасом знаний и жизненной практикой, не чуждый философского видения окружающей действительности и психологической проницательности - пытается применить православное учение к реальности собственной жизни. Это не означает, однако, абсолютной вольности мысли. Работы, которые представлены в сборнике, написаны с церковных позиций. Быть верным сыном Церкви значит для ученого и мыслителя ничуть не меньше, чем все остальные таланты его и качества, ибо именно церковность есть залог к верному видению мира и своего места в нем.

     

      По этой-то причине за границами сборника остались труды некоторых других авторов, в частности, В. Розанова и Вл. Соловьева, также писавших о детях и о семье, однако, оставивших в истории русской религиозной мысли неровный, противоречивый след. С другой стороны, манера изложения подобранных нами работ достаточно свободна. Метод их в значительной степени личный, местами даже эмоциональный, а не формально корректный. Он мало напоминает те схоластически сухие и формальные конструкции, какие в последние годы особенно часто слывут "самыми полными и подробными пособиями по православному воспитанию".

     

      Вообще, в Православии никогда не было принято создавать специальные трактаты о воспитании и семейной жизни (на Западе, к слову, такие попытки не редки). Когда знакомишься с творениями учителей Православия, поначалу берет недоумение: почему при столь развитом богословии нет столь же стройной и тщательно проработанной системы педагогических взглядов? Но святые отцы намеренно не отделяли педагогику от жизни. "Воспитание не может заменить всю жизнь, являясь ее частью, - предупреждает педагог и ученый прот. В. Зеньковский. - Там только, где воспитание находит поддержку в самой жизни, оно может сыграть свою роль - если же этого нет, то вряд ли воспитание будет плодоносно. В первых веках христианства люди своей жизнью вызывали в детях такое настроение, что последние возбуждались любовью к Богу и воспитание являлось естественным развитием самой жизни". Также и святые отцы являли собою образ настоящей педагогичности, подлинно христианской любви - личной, а не отвлеченной, по написанным правилам. Поэтому-то все педагогические сочинения, доставшиеся нам от святых отцов, - это, в основном, проповеди, в которых еще раз напоминается о важности и святости родительского долга; во всем остальном отеческое слово учит самих взрослых жить богоугодно.

     

      "Универсальная сумма" всего православного воспитания целиком заключена в общем правиле христианской жизни: стяжи Дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи. Напротив, уже само желание родителя иметь в руках детальное пособие и руководствоваться им в отношениях с сыном и дочерью есть вполне недвусмысленный знак того, насколько искусственна наша родительская религиозность, как прочно забыто, оскудело в матерях и отцах личное отношение к детям, дух любви, который и есть подлинная суть святоотеческой традиции, средоточие всей православной духовности.

     

      В этом смысле работы, объединенные в сборнике, уникальны. Они написаны от сердца, с любовью к детям и переживанием за их судьбы. Именно в этом главный критерий отбора материалов для книги, ибо отношению личному человек может быть научен лишь через личное. Недаром святые отцы говорят, что человеку невозможно прийти к Богу иначе, кроме как увидев "отблеск Царствия Божия" на лице хотя бы одного из живущих.

     

      Еще одно условие - это должная мера. За каким-то пределом личное перетекает в частное, а за частным, в свою очередь, несложно проглядеть целое. Именно по этой причине пришлось отказаться от возникшей сперва идеи включить в сборник еще одну хорошую работу, и тоже из Зарубежья: "Христианское воспитание и семья" замечательного педагога С. Куломзиной, которая накопила большой опыт, занимаясь с детьми из семей православных американцев. Слово этого автора по-матерински любовно и выразительно, однако проблематика более конкретна и частна, так что неминуемо заузила бы собой широту и целостность взгляда, свойственные остальным нашим авторам.

     

      Можно напомнить еще ряд работ, теплых и добрых, близких к нам по времени и написанных, как правило, рукою женщины и от женской души: "Я ухожу, а ты остаешься...", "Мысли о детях в Православной Церкви сегодня" сестры Магдалины, некоторые другие статьи и брошюры. Их стиль и содержание не приемлют сухой инструктивности, являя в себе единственно верный, любящий и. сопереживающий, психологизм. Однако эти эссе и зарисовки при всей выразительной точности рассчитаны более на эмоциональное восприятие, сосредоточены на отдельных (хотя и важных) деталях, чувствительны к частностям.

     

      Наш исторический отрезок, вообще, можно охарактеризовать как период неуклонного понижения качества мысли. Утрачена духовная традиция и образовательная культура, смешению подверглись сословия и нации. Жизнь, что ни год, принимает все более поверхностные формы, так что не только Россия, едва приходящая в чувство после семи десятилетий "египетского рабства" и еще не успевшая накопить опыта и духовных сил, но и церковное Зарубежье в своем поиске неуклонно скучнеет, движется по старой инерции, скорее сжигая прежний запас идей и энергии, нежели вызывая в жизнь новые импульсы.

     

      Знание, даваемое религиозной философией, все же принципиально важно, ибо связует собой богословие, говорящее на языке Вечности, с плоскостью нынешнего и исторического. Жизнь христианина, как и церковная миссия в целом, не стоят вне времени, но всегда пребывают в тесной связи с историческими условиями. Однако мы приняли обратную привычку смотреть на философию с пренебрежением и даже противопоставлять ее "строго догматическому учению". Церковное сознание стремительно скатывается к афилософичному - в духе современности - внутренне раздробленному образу мыслей и действий.

     

      Напротив, все более явными становятся симпатии к знанию психологическому, тенденция психологизироватъ опыт, а вместе с ним духовные понятия. "Наука о душе" сегодня больше других наводнена вздором, но мыслить и рассуждать психологически в среде верующих представляется не столь предосудительным. Даже . рассуждая о духовном, мы предпочитаем делать это совсем по-мирски - не переходя рамок расхожих мнений и правил, принятых современностью.

     

      Психология ищет внутри каждого его ошибку, отклонение от наилучшего "способа поведения", которое привело к жизненным промахам и душевным ранам. Святые отцы мыслят иначе: само разобщение между людьми, необходимость "оптимально вести себя" в отношении ближних, ставить во главу угла заботу о собственном душевном комфорте есть уже признаки поврежденности, и именно с их врачевства следует начинать решение любой из т. н. психологических проблем.

     

      "Вживлением" сюда новой, церковной терминологии мало что переменишь: парадигма всей современной психологии неизбежно влечет прочь от единства и цельности - расчленять связи между людьми на отдельных субъектов с их интересами, а души людей, в свою очередь, на отдельные составляющие, как бы анатомируя их и представляя в виде формальной схемы. Такая схема доступней и проще, под стать эпохе - технологичней - и потому привлекает к себе. Она не требует многого: достаточно попросту на нее положиться, довериться этому взгляду - и, в самом деле, спустя краткое время, жизнь, обустроенная "по законам душевной науки", уже течет в новом русле. Правда, уже без души...

     

      Время сердечной глухоты и интеллектуальной полуобразованности... Чтение неторопливое и внимательное, чтение-труд с карандашом для пометок в руке, сменилось скорочтением, чтением того, что можно усвоить за время на эскалаторе или за три остановки в трамвае.

     

      Тогда, на заре XX ст., образованные круги русского общества были сплошь увлечены педагогическим творчеством: бесчисленные лекции и встречи родителей и ученых, статьи и вопросы, переполняющие церковную и светскую периодику... Почти всякая образованная мамаша считала своим долгом вести дневниковые наблюдения о своих малышах - для пользы воспитания и памяти всей семьи. Вспоминают, как после выхода в свет в 1914-м работы о. Павла Флоренского "Столп и утверждение истины", восторженные отклики писали о ней, как об огласителъном слове для стоящих "во дворе церковном." людей рассудка (еп. феодор (Поздеевский)). Людей рассудка за прошедшее время только прибавилось, но читают ее теперь, даже те, кто внутри Церкви, очень мало, с великим усилием.

     

      Провидя эту одну из главных проблем будущего, интересно писал К.П. Победоносцев: "Когда человек сознает свое невежество, он не имеет претензии рассуждать о том, чего не знает. Но когда из этого состояния мы выводим человека в полуобразованность, мы приводим его в худшее невежество. В нем развивается ложная претензия на знание, и он стремится рассуждать, о чем угодно, не имея ни знания, ни опыта".

     

      В поиске образцов по-настоящему глубокой и целостной педагогической мысли приходится - ничего не поделать! - двигаться вглубь времени, хотя бы такой временной разрыв и менял исторические условия, сопутствующие воспитанию. Начиная с середины XIX ст., когда православная мысль стала мало-помалу освобождаться от тяготящих оков западной схоластики, в русской традиции можно увидеть оригинальные и актуальные духовно-педагогические работы. К этому времени относится деятельность свт. Филарета (Дроздова), здесь другой прославленный архипастырь, свт. Феофан Затворник, в известных своих работах "Путь ко спасению", "Что есть духовная жизнь..." и многочисленных письмах к мирянам начертывает основы современной ему психологии христианской семьи и религиозного воспитания.

     

      На практике такое направление воплощает целая плеяда талантливых русских педагогов. В конце XIX в. по стране стихийно возникает целая сеть народных школ, в которых преподаватели-энтузиасты, талантливые самоучки, настойчиво ищут концепцию и метод новой национальной школы, соединяющей в себе традиционные для России духовные и культурные ценности с требованиями современного знания. При этом практическая деятельность совершается во многом по наитию, опережая теорию. Только к началу XX в. темы семьи и воспитания попадают в поле зрения религиозно-философских, психологических исследований, историко-культурной полемики. Ведущие мыслители и ученые осознают их прямую связь с проблемами национального возрождения и будущего России.

     

      Взгляд на семью и воспитание детей в их социальном и культурном аспектах особенно характерен для Ивана Александровича Ильина (1883-1954) - одного из наиболее ярких философов Русского Возрождения. В наш сборник помещена глава "О семье" из известной его книги "Путь духовного обновления".

     

      Как православно верующий человек, Иван Ильин был убежден в грядущем возрождении Отечества. Он не отчаивался постигшей русский народ катастрофой, предназначая свои работы "будущим строителям обновленной России", которым надлежит вырасти в духовно здоровой, ответственной, пронизанной религиозными и гражданскими идеалами, семейной среде. Подготовка нового русского самосознания, по идее философа, должна начаться с наиболее ответственной части Русского Зарубежья, и дело эмиграции состоит как раз в этом: "Россия ждет от нас нового, христиански-социального, творческого воспитания. Но как воспитает других тот, кто не воспитал себя самого? Этот уклад мы должны прежде всего воспитать и укрепить в себе самих. Ибо только после этого и вследствие этого мы сможем передать его нашему даровитому, доброму и благородному народу".

     

      Идеал сочинений И. Ильина - это духовно зрелый, богатый внутренне, деятельный, наделенный сильным гражданским чувством человек. При этом акцент делается на ответственном самосознании (таково, по мнению автора, существо совести) и волевой собранности. Именно в слабости воли и несобранности сил видит мыслитель причину трагедии, постигшей Россию: "Россия перед революцией оскудела не духовностью и добротою, а силою духа и добра. В России было множество хороших и добрых людей; но хорошим людям не хватало характера, а у добрых людей было мало воли и решимости. В России было немало людей чести и честности; но они были рассеяны, не спаяны друг с другом, не организованы. Духовная культура России росла и множилась: крепла наука, цвели искусства, намечалось и зрело обновление Церкви. Но не было во всем этом действенной силы, верной идеи, уверенного и зрелого самосознания, собранных вместе; не хватало национального воспитания и характера".

     

      Преображенные духовно люди преобразят своим действием мир - таков общий девиз работ Ильина. Системе его педагогических взглядов присущи те же черты: на первых порах жизни ребенка укрепление его воли и сил души, привитие религиозной и гражданской ответственности через примеры отца и матери, а затем, во взрослые годы, перенос накопленного во внешнюю плоскость социальной и хозяйственной активности.

     

      Многие остались не вполне довольны его, по преимуществу, волевым и общественным толкованием духовности, оценили его творчество как слишком идеологичное, а "социально-христианские проекты" мыслителя считали далекими от реальности, утопическими. Воззрение на человека, которое мы находим у Ильина, и вправду, отличается особенньгм оптимизмом, верой в способность людей обустраивать внутренний мир. Однако же в целом наследие писателя чрезвычайно ценно и значимо как для своего времени, так и для всей национальной культуры. Нельзя также отрицать и его педагогической ценности: социальные, патриотические мотивы играют важную роль в воспитании детей, особенно мальчиков, и в этой своей части философия Ильина, как никакая: иная, дает обширный материал к осмыслению и практическому применению.

     

      Иван Ильин глубоко православен хотя бы уже потому, что любые изменения зовет начинать с себя самого. Творчество его в немалой степени определяется особенным складом души - тонко чувствующим, религиозным, строгим к себе и, вместе с тем, волевым, непреклонно твердым, не терпящим недосказанностей и тени непрямоты. С первых своих строк он стремится напрячь мысль читателя, побуждает к работе волю и совесть. Требовательный к другим, он еще более безжалостен к собственным слабостям, и от этого призыв к внутренней собранности, гражданственности и духовной ответственности выглядит оправданным, веским, а не просто моралистически правильным. Современники свидетельствовали о его жизни: "За всем богатством интеллектуальным стоит непоколебимая воля. Мыслитель по образованию, талантам, вкусам, воспитанию, профессии, Иван Александрович одновременно был гражданином. И это не в том смысле, что он способен отвлечься от работы мысли, чтобы взяться за меч или хотя бы выйти на площадь, а в том, что самую мысль свою он сознательно, убежденно, последовательно и неуклонно ставил на службу гражданского долга".

     

      Иной, дополняющий ракурс в отношении семейного воспитания у Василия Васильевича Зеньковского (1881-1962), профессора Киевского, Белградского университетов, Председателя педагогического кабинета в Парижском Свято-Сергиевском православном богословском институте, принявшегося в 1942 г. священный сан. Если И. Ильин по характеру своему напоминает художника-монументалиста, который творит широкими взмахами кисти, на громадном полотне, вдохновенную панораму общественных перспектив, то В. Зеньковского больше интересуют подробности, как бы отдельно взятый портрет человека и его пути жизни. Зеньковский - это кропотливый исследователь индивидуальных душевных свойств (2). Им создано особое учение о духовной жизни в детстве, положено начало изучению возрастной динамики религиозного чувства и различий в типах религиозности у детей. В этом же контексте рассматривает автор и влияние семьи - как тесно связанное с процессом духовного становления индивидуальности ребенка.

     

      Духовная жизнь детства для В. Зеньковского несомненно своеобразна. Она не есть недоразвитая, недоосмысленная религиозность взрослых, но представляет особое, самобытное явление, которому надлежит раскрыться в ребенке и в полной мере быть пережитым им. Полагая причиной многих педагогических затруднений, с одной стороны, ненормальности современной жизни, с другой же, излишне мелочную опеку, он говорит даже: "Основная задача нашего времени - дать возможность всем детям пережить нормально свое детство".

     

      Детские годы, по В. Зеньковскому, имеют чрезвычайную ценность еще и потому, что именно здесь закладываются основы будущей личности. Семье при этом желательно направлять воспитание не просто в отвлеченно добропорядочном или наименее обременительном для отца и матери русле, но согласовываться с теми свойствами, которые от рождения сообщены душе Богом. Здесь все мастерство педагогики: угадать в характерных чертах ребенка не только данность (действующую основу его бытия в мире), но и его заданностъ, т. е. индивидуальное задание наперед, личную призванность, нуждающуюся в максимально полном раскрытии. Воспитывать таким образом не просто правильно, но еще и легче всего, ибо ребенок уже от младенчества воспринимает все лично и вне личного склада слабо восприимчив к педагогическому воздействию.

     

      Потребность воспитывать детей обусловлена тем, что, входя в меру взросления, человек "застает" себя сложившимся уже существом и только с большим трудом преодолевает привычки, искажающие его правильное устроение, уклоняющие от главных задач. Если же необходимое педагогическое участие было проявлено с детства, человек с большим успехом приходит "в лад" с собственным естеством, наклонностями и духовным призванием. Угадать направление этого раскрытия и связать его с религиозным началом есть задача родителей.

     

      При этом твердость отцовской и материнской позиции не служат, как у Ильина, универсальным ключом к воспитанию. Воспитание, полагает Зеньковский, есть процесс обоюдно живой, связанный с диалогом, а не односторонней передачей знаний и правил поведения от старшего к младшему. Дети, конечно, не имеют еще целостной картины миробытия и чувства своего положения в нем и поэтому интуитивно ищут руководства взрослых. Тем не менее, взрослые не должны своим опытом и авторитетом подменять у ребенка его собственный поиск, но как бы ассистировать, постоянно идти рядом, содействуя большему успеху и предохраняя от наиболее серьезных ошибок и срывов.

     

      Важны не столько готовые рецепты или специально предназначенные для воспитательных целей приемы, сколько сама атмосфера религиозности и духовной свободы в семье, проникаясь которой ребенок отыскивает формы, характерные для него самого. (Не молиться в виду у ребенка и не наблюдать за его молитвой, но молиться вместе с ребенком, его молитвой, по возможности, в простоте его чувства). Лишь так в человеке может установиться подлинная и фундаментальная религиозность, которая всегда глубоко лична, и только во внешних своих проявлениях прибегает к принятым формам поведения и выражения чувств.

     

      Как видим, религиозный идеал, переживаемый Ильиным как ответственность, долг, собранность внутренних сил, Зеньковский раскрывает несколько иначе. Для последнего это есть "внутренняя свобода, соединенная с добром", и такое определение, хотя и выражено современной лексикой, точно передает существо Православия, ибо идеалом всей нашей духовности служит "филокалия", добротолюбие - свойство души, сочетающее в себе одновременно любовь (внутренний акт целостного и свободного произволения) с выбором добра в качестве объекта этой любви.

     

      Зеньковский особенно настаивает на глубоко внутренних основаниях подлинной религиозности, проводя четкое разграничение между внешним, "эмпирическим" религиозным поведением и "сокровенной жизнью души". Этот взгляд лежит в основании всей его антропологии, для которой специфичен акцент на скрытом внутри "ядре личности" или же, иначе, "стержне" ее, как средоточии подлинного содержания. В системе взглядов Зеньковского "самоопределение человека в его мотивах, в его ценностных ориентирах происходит на такой глубине, которая недоступна актам сознания". Именно это позволяет понять тот факт, что "сердцу не прикажешь" и что с помощью сознания человеку не удается произвольно управлять своей духовной жизнью.

      В таком различении писатель иногда доходит до прямого противопоставления всего внешнего внутреннему, которое, быть может, кажется чересчур категоричным и резким, а иногда служит основанием для упреков в "педагогическом анархизме", стихийности воспитания. Действительно, расхождения с обычным воспитательным подходом у Зеньковского имеются: чаще всего детей воспитывали посредством внешних правил и требований - благочестиво устроенным повседневным укладом и порядком церковной жизни. Однако же условия времени, в которое жил и работал автор, несли в себе глубочайший кризис традиции и крушение привычного уклада жизни и требовали принципиально иных решений. К тому же, если рассматривать все наследие автора в целом, нельзя не заметить глубокой его приверженности идеалу церковности. Автор неоднократно ссылается на пользу чтения житий святых, старческого руководства и духовничества, участию детей в Таинствах и т. п. вопросам. Наконец, сам он решился принять священный сан уже в достаточно поздние годы, дабы в основание работы с молодежью (3) положить единящую евхаристичность общения.

     

      В немалой степени тематика работ Зеньковского созвучна и Ильину. В этом нет ничего удивительного, ибо оба автора принадлежат к одному поколению и участвовали в разрешении одних и тех же вопросов, поставленных временем. Почитателей творчества И. Ильина, несомненно, обрадуют приведенные в нашей книге фрагменты трудов, в которых В. Зеньковский делится с читателем концепцией "островков православной культуры" как единственно возможного в наступившие секуляризованные времена способа ее поддержания и передачи от поколения к поколению. В нашу эпоху, считает автор, каждому сообществу церковных людей необходимо внутри себя копить силы и опыт, достаточные для воспитания в своем кругу всесторонне - и духовно, и интеллектуально, и социально - развитой и подготовленной к жизни в реальных условиях молодежи. Одним из главных таких "островков" надлежит стать православной семье, в которой люди связаны между собой кровным родством и совместным течением жизни и потому с большим успехом могут вместе противостоять духу века сего.

     

      Обращает на себя внимание то, что понятие "культура" не несет в себе для Зеньковского преимущественной эстетической или интеллектуальной окраски. Сходно с Ильиным, она воспринимается как весь строй жизни человека, полнота раскрытия его способностей, решимость нести жизненный крест, быть призванным к духовным и общественным задачам. В этом Зеньковский даже решается выступить с открытой оппозицией Достоевскому: "не красота спасет мир, но красоту нужно спасать", - тем самым вынося краткое резюме и критически переосмысливая наследие русской классической культуры, над которой определенно витал дух гуманистического, "просвещенческого" оптимизма.

     

      Творческому наследию Ильина и Зеньковского присущи свои, отдельные темы исследований, свой излюбленный "конек", и у последнего это - особое внимание к юности и молодым годам. Педагогика Зеньковского охватывает все возрастные периоды, но наиболее ценна и вдохновенна она, прежде всего, когда направлена на "позднее детство", в которое уже в полной мере созревает стремление личности к свободному поиску и творческим пробам, когда какие-то "абсолютные" педагогические решения, выверенные по теории, вычитанные из идеальных пособий, становятся попросту невозможны, но вся роль родителей заключается в том, чтобы уметь выбирать меньшее меж двух зол.

     

      Особую роль здесь приобретают трезвая родительская любовь и смирение действовать, уповая не столько на скорый, прямой воспитательный результат, сколько создавая задел на будущее, когда молодой человек минует мятежную пору и вступит на поле "всамделишних" взрослых задач. И здесь различение Зеньковским религиозности внутренней от внешней представляет великое его достижение. Юность, считает он, не склонна искать внешних приличий и идти общим путем. Редкие дети в этот период способны удержаться в рамках "классического канона" церковности. Но это не означает необратимого отхода от веры. "Жизненность духовной работы потускнеет, если религиозное сознание подростка станет неопределенным и тусклым, если он утеряет ясность религиозных идей, если перестанет молиться, - пишет В. Зеньковский, - но пока живы духовные устремления, пока душа ищет вечного, глубокого, бесконечного - есть почва, на которой может вновь расцвести вся полнота религиозной жизни".

      Сила веры, только еще мало осознанная самим юношей и прикрытая другими романтическими именами, бурлит глубоко внутри, время от времени прорываясь наружу то первой влюбленностью, то порывами к творчеству и приключениям, то в искании "большой дружбы" и жажде героических поступков.

      Родителям необходимо на это время отодвинуть в сторону формальные правила и понять молодую душу в разнообразии и широте этих ее движений. Вся воспитательная драма современности состоит в неуклонном "приземлении" высоты юношеского полета, а не в том, что обычно пугает нас, взрослых, - романтические мечты и наивные устремления. Нужно стать добрым советчиком, а не строгим соглядатаем юности, предупреждая ее от особо рискованных авантюр, неустанно молясь и терпеливо ожидая того часа, когда практический опыт отрезвит молодого мечтателя. Зеньковский называет это время стадией "блудного сына" и говорит следующее: "Совершенно невозможно требовать в это время посещения храма, обязательной молитвы... но роль семьи, безмолвная, часто незаметная, тем более значительна в непрерывной ее любви, ее собственной религиозной жизни, ее уважении и доверии к подростку, ее молитвах за него..." Важно, чтобы взрослые сами жили глубокой и постоянной духовной жизнью, сохраняли верность своим религиозным принципам: "...если подросток чувствует, что семья горько переживает его религиозную халатность, но никогда не позволяет себе упрекнуть его, она этим достигает гораздо больше, чем прямым вмешательством. Сознание, что семья пребывает в верности религиозным своим верованиям, светит подростку в дни и часы его духовных авантюр и блужданий..."(4).

     

      По приведенным цитатам хорошо заметно, что творчество В. Зеньковского значимо не только в научном и философском аспектах, но и по душевному, эмоциональному своему настрою, опыту практического действия и постановки верных педагогических целей. И такой метод неслучаен - говоря о глубине религиозного чувства, невозможно обойтись без чувства, одним чистым интеллектуализмом. Поэтому автор многократно, как бы рефреном, повторяет во всех работах: любовь, любовь и одна лишь любовь может быть единственно верным путеводителем воспитания (конечно, в должном своем - христианском, а не современном, "демократическом" качестве). В атмосфере любви неожиданно раскрываются, как неповторимые индивидуальности, даже самые слабые или, как их называет автор, "бесцветные" натуры.

     

      К сожалению, работы В. Зеньковского при всей своей актуальности мало известны нашей церковной аудитории. Дабы частично восполнить этот пробел, составитель сборника решил включить в настоящую книгу, помимо основной статьи "О религиозном воспитании в семье", еще ряд выдержек из работ этого замечательного ученого, пастыря и мыслителя, также имеющих отношение к основной теме - семейному воспитанию.

     

      Третий наш автор - прот. Сергий Четвериков (1868-1947), который после революции также оказался за рубежом, известен, главным образом, своими исследованиями Св. Писания, наследия святых отцов и старческой традиции. В небольшой статье "О христианской семье" он исследует тему более традиционными методами, основанными на анализе Священного Писания, Предания и текстов богослужения Православной Церкви.

     

      Работа эта вполне основательна и содержит характерные в целом для Русского Зарубежья богословские взгляды на, как определяет это сам автор, "идеологию христианской семьи" (5), недостаточность которой, по его мнению, и предопределяет современный семейный кризис. Если для Ильина семейность есть как бы полигон воспитательной практики, а у Зеньковского она предстает как среда, атмосфера, которою дышит ребенок во время взросления, то о. Сергию семья интересна, главным образом, как явление сотворенного мири и духовный феномен в его Божественном замысле и назначении.

     

      Воспитательная концепция о. Сергия следует также традиционным руслом церковной нравоучительной проповеди с ударением на взаимных обязанностях членов семьи. Заявленная сперва тема: "выяснение значения, какое имеет христианская семья в деле духовного становления ребенка" кажется недостаточно раскрытой, и статья напоминает начальный эскиз какой-то более масштабной работы. Но о. С. Четвериков не ограничивается здесь изложением чистой теории, а сопровождает ее довольно живыми комментариями, например, об идеале супружества как взаимного восполнения "половинок" или об апостольском призыве к отцам "не раздражать детей своих" (Кол. 3,21).

     

      Наконец, последний писатель, о. Александр Ельчанинов (1881-1934), касается тем семьи и воспитания со свойственными вообще его "Записям" лаконизмом, пастырской заботой и проницательностью. Полюбившиеся многим "Записи" - это духовный дневник о. Александра, который специально не занимался теоретическими изысканиями и не писал богословских работ, но целиком отдавал себя работе с молодежью и пастырскому окормлению людей. Высокая образованность и острота взгляда ставят его в один ряд с выдающимися мыслителями Зарубежья. Не случайно, о. Александр поддерживал самые тесные контакты со многими известными учеными и богословами своего времени, а заметки его во многом созвучны о. В. Зеньковскому, о. П. Флоренскому и др. авторам.

     

      Однако же внутренний стержень "Записей" совершенно оригинален: это практический опыт пастыря, которым явления жизни рассматриваются не просто извне, но в тесном соприкосновении или даже вхождением внутрь. Любовь и сочувствие есть основной метод такой философии, и в этом о. Александру неведомы формальная "правильность" или отстраненная созерцательность, но лишь непосредственное соучастие в душах и судьбах. По сути, все небольшое литературное наследие о. Александра можно назвать педагогическим, и именно это есть свойственный Православию взгляд, который не делит людей на достаточно и недостаточно взрослых и самостоятельных перед Богом, но зрит всех детьми - чадами Отца Небесного и Матери-Церкви.

     

      Не совсем обычный - опытно-ситуативный ракурс, под которым рассматривают "Записи" тему семейного воспитания, побудил составителя включить фрагменты из них в состав этой книги, хотя бы целиком "Записи" и были уже широко известны читающей аудитории. И, в самом деле, дополнение к статьям И. Ильина, о. Василия Зеньковского и о. Сергия Четверикова заметок о. Александра прозвучало будто бы завершающим аккордом, который придал сборнику особую цельность. Искренне надеемся, что это окажется отмечено, прочувствовано в должной мере и вами, нашими уважаемыми читателями.

     

      Реальное соприкосновение с религиозным наследием Русского Зарубежья для нас только лишь начинается. Поводом к этому, увы, становятся общие тревоги и трудности времени. Теперь и в России активно слагается новый, доселе нам неизвестный тип человека, уже не тоталитарно, а либерально настроенного - та самая форма всецело, в т. ч. и религиозно довольного собой обывателя, которая давно известна в западном мире и представила, пожалуй, главное преткновение для эмиграции. Большая часть религиозного наследия Зарубежья посвящена именно этому - доступному увещанию и полемике, направленным к либерально настроенной, секулярно мыслящей аудитории, и именно здесь, в стремлении спасать души, достучаться до самых черствых умов и сердец, а вовсе не в "неисправимом либерализме эмигрантского богословия", как иногда сгоряча судят о том некоторые, - кроется истинная причина отличий работ западных авторов: их современного языкового звучания и более мягкого отношения к читателю. Думается, и нам, православным в России, весьма небесполезно обучиться сегодня (и сделать это скорее) важному искусству: быть предельно педагогичным во всем., даже ко взрослым (особенно на первых их шагах к Церкви), не теряя при этом догматической строгости и традиционной последовательности в отношении себя самих.

     

      Мы очень тесно связаны между собой - теснее, чем нам подчас кажется - хотя бы даже только теперь, через десять лет либеральных перемен в России, нам в полной мере раскрывался смысл Ильинских строк, написанных на Западе семь десятилетий назад: "Бывают эпохи, когда небрежность, беспомощность, безответственность родителей начинают возрастать от поколения к поколению. Это кик раз те эпохи, когда духовное начало начинает колебаться в душах, слабеть и как бы исчезать, это эпохи распространяющегося и крепнущего безбожия и приверженности к материальному, эпохи бессовестности, бесчестия., карьеризма и цинизма. В такие эпохи священное естество семьи не находит себе больше признания и почета в человеческих сердцах; им не дорожат, его не берегут, его не строят. Тогда в отношениях между родителями и детьми возникает некая "пропасть", которая, по-видимому, увеличивается от поколения к поколению. Отец и мать перестают "понимать" своих детей, а дети начинают жаловаться на "абсолютную отчужденность', водворившуюся в семье; и не понимая, откуда это берется, и забывая свои собственные детские жалобы, выросшие дети завязывают новые семейные ячейки, 6 которых "непонимание" и "отчуждение" обнаруживаются с новою и большею силою.

     

      Непрозорливый наблюдатель мог бы прямо подумать, что время настолько ускорило свой бег, что между родителями и детьми установилась все возрастающая душевно-духовная "дистанция', которую нельзя ни заполнить, ни преодолеть; тут, думают они, нельзя ничего поделать: история спешит, эволюция с повышенной быстротой создает все новые уклады, вкусы и воззрения, старое стремительно старится и каждое следующее десятилетие несет, людям новое и неслыханное... Где же тут "угнаться за молодежью" ?!"

     

      Однако же, несмотря на уныние и упадок сил, выход есть. Иначе пришлось бы согласиться, что оставил Господь человеческий род и завершение мировой истории происходит уже вне Его промысла и благодати.

     

      Близок Бог. Даже в самых трудностях жизни, по слову Евангелия, надлежит восклониться и поднять головы, потому что приближается избавление (Лк. 21, 28). Пускай же к этому часу, к порогу Небесного Отчего дома, каждый придет с искрой Божией благодати, подлинным "островком православной культуры" в душе - твердой сушей для себя и для ближних меж волнами бушующего "чермного моря" соблазнов.

     

С уважением и пожеланием полезного чтения,

составитель Андрей Рогозянский.

     Примечания

      1. Выражение Вл. Соловьева.

      2. Нужно заметить, что в церковную педагогику Зеньков-ский вошел, имея за плечами солидный опыт исследовательской работы и преподавания, получив мировую известность в научных кругах, благодаря капитальной своей монографии "Психология детства" (1922 г.).

      3. В. Зеньковский - основатель и руководитель Русского студенческого Христианского движения, а после войны - его духовник. РСХД часто упрекали в либерализме, особенно при экуменических контактах. Однако в своих сочинениях о. Василий Зеньковский выступает как твердый защитник православного подхода к воспитанию, неизменно подчеркивая, что Православие наиболее последовательно придерживается Евангельского и святоотеческого откровения, тогда как в воспитательных подходах католиков и протестантов наблюдаются серьезные уклонения от целостной христианской антропологии.

      4. Один современный отец по этому поводу замечал: "Приходится соглашаться, когда сын не желает держать установленный пост; но родитель окажется не прав перед Богом, если возведет это в норму, если сам лишний раз станет искушать на скоромное".

      5. Желающему познакомиться с данной темой подробнее можно рекомендовать исследования проф. С. В. Троицкого "философия христианского брака", Киев, 1996 и прот. И. Мейендорфа "Таинство брака и Евхаристия", М., 1994.

     

     

Рогозянский А.
Читайте также:



 
©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты