Главная  >  Культура   >  Литература   >  Поэзия   >  XX   >  Николай Гумилев


Материалы к биографии Н. Гумилева. Часть вторая.

11 октября 2007, 116

Так или иначе, Гумилев остался пока в Париже, пытался как-то наладить жизнь, занятия в Сорбонне. В конце года начал заниматься изданием книг стихов "Романтические цветы" (опять на собственные деньги).

Так или иначе, Гумилев остался пока в Париже, пытался как-то наладить жизнь, занятия в Сорбонне. В конце года начал заниматься изданием книги стихов "Романтические цветы" (опять на собственные деньги).

Из дневника Лукницкого

26.04.1925.

АА: "Николай Степанович никогда не имел дела с меценатами и никогда к ним не обращался. "Путь конквистадоров" он издал на свои деньги. Смотрите воспоминания матери - А. И. Гумилевой. "Сириус" - тоже, на последние свои, "Романтические цветы" - на свои. "Жемчуга" взял "Скорпион" даром. Николай Степанович ничего не получил за "Жемчуга". "Чужое небо" издавал сам. За "Эмали и камеи" он получил 300 рублей, проработав над ними год. "Колчан" - сам".

В Париже задумал поездку в Африку. Стал часто ходить в Jardin de Planetes, подолгу, иногда целыми ночами, наблюдал крокодилов, гиен, тибетских медведей,: птиц. Часто ходил с Н. Деникером. Позже сагитировал несколько раз и А. Н. Толстого понаблюдать ночью зверей. Посещал и провинциальный зверинец "Andrian Person", разъезжавший тогда по Франции в больших ярких фургонах с нехитрыми аттракционами на крышах. Штудировал Брема и Реклю. Охотно заводил знакомства с представителями стран, в которые его влекло. У него появились знакомые негры, малайцы, сиамцы. В маленьких уютных недорогих кафе Латинского квартала - "Panteon", "D'Haricourt", "La sourch" писал стихи. А то просто рассеянно провожал светлыми раскосыми глазами влюбленные парочки, торопившиеся занять бесплатные скамейки в Люксембургском сяду. Фермаковский говорил, что Гумилев не пил в этих кафе ни вина, ни пива, предпочитая им черный кофе или гренадин.

В начале 1908 г. "Романтические цветы" вышли. По этому поводу Брюсов написал в "Весах": "Стихи Н. Гумилева теперь красивы, изящны и большей частью интересны по форме; теперь он резко и определенно вычерчивает свои образы и с большой продуманностью и изысканностью выбирает эпитеты... Может быть, продолжая работать с той упорностью, как теперь, он сумеет пойти много дальше, чем мы то наметили, откроет в себе возможности, нами не подозреваемые".

Это окрылило Гумилева, хотя он отчетливо сознавал, что книга - еще ученическая. Но теперь хоть было с чем возвращаться...

Немного раньше, на "четвергах" Кругликовой в русском артистическом кружке, Гумилев познакомился с Ал. Н. Толстым и М. А. Волошиным, художником В. П. Белкиным, Кашириным /сотрудником "Русского богатства"/. Там бывали художники, скульпторы, писатели: Гиль, Мерсеро, Данишевский, "1иколадзе, Широков, Кирзилин, Тархов, Матвеев, Досекин, Меньшикон, Дьеркс, Книппер.

Но ни кружки, ни новые знакомства, ни встречи не могли уже повлиять на окончательное решение Гумилева вернуться в Россию.

20 апреля он покинул Париж, приехав поездом в Севастополь, затем уехал и Царское, поселился с родителями на Конюшенной улице в доме Белозерова. По пути, в Москве, конечно, посетил Брюсова, которому надписал парижское издание "Романтических цветов".

Задумал издание новой книги. Летом съездил в Березки, из Березок - первый раз в усадьбу Слепнево (к этому времени мать Гумилева получила часть усадьбы в наследство от покойного брата -Л. И. Львова), оттуда -в Царское Село.

24 мая был избран в "Вечера Случевского".

В июле Гумилев подал прошение ректору Петербургского университета и 18 августа был зачислен студентом юридического факультета.

Это был период его чтения парнасцев, частых встреч с Волошиным, Толстым, возобновившегося и развивающегося духовного общения с Анненским и уже наметившегося отхода от Брюсова. В письме к Брюсову от 14 июля можно прочесть первые упреки ему в безыдейности его творчества.

В конце лета из Киева в Петербург ненадолго приехала А. Горенко. И снова встречи и надежды.

В сентябре, с очень небольшими деньгами, Гумилев, как и планировал, поехал в Египет. По пути останавливался на дна дня в Киеве, чтоб увидеть Анну.

Из дневника Лукиицкого

28.03.1925.

АА: "Первая поездка Николая Степановича в Африку -шесть недель продолжалась - в Египте был".

Утром 10 сентября приехал в Одессу и тем же днем на пароходе "Россия" отправился по маршруту: Одесса -Синоп. Там пробыл четыре дня н карантине. Дальше Константинополь - Пирей. В Афинах 27 сентября осматривал Акрополь и читал Гомера. 1 октября - в Александрии. 3 - в Каире. 6 - опять в Александрии. Посетил Эзбские, купался в Ниле - словом, вел себя, как обычный турист, до тех пор, пока не кончились деньги. Поголодав изрядно, уже не как турист, а как местный дервиш, и оставив мысль о путешествии в Рим, Палестину и Малую Азию, куда намеревался попасть, занял деньги у ростовщика и вернулся в Россию тем же маршрутом, вплоть до заезда в Киев.

Первое, почти туристическое путешествие Гумилева отразилось однако в пятнадцати стихотворениях и нескольких рассказах, в письмах родным, Горенко, друзьям, двумя открытками В. Е. Аренс, открыткой Брюсову. Кроме того, поездка в Египет была важна тем, что повлияла на его отношение к самоубийству. В будущем, несмотря. ни на какое подавленное душевное состояние, если таковое бывало, Гумилев ни когда не возвращался к подобным мыслям. И еще: было потрясение от наконец увиденного, снившегося ему с детства и оказавшегося доступным благодаря его целеустремленности. Мечта сбылась. На смену явилась жажда Африки... Вечная, никогда не утоленная жажда. И после каждой следующей поездки она все больше обострялась. Он мечтал об Африке и в период войны, когда был на фронте, и за границей, куда попал после февральской революции, и даже в 1921 году в Петрограде... Это не то, не совсем то, что обычно принято считать его "любовью к экзотике".

У каждого творца снос измерение. У Гумилева оно трехмерно. Это его поэзия. Его гражданское мужество. Его путешествия.

Выражение себя в слове -"Слово - это Бог". "Бог" Гумилева. Две солдатских награды -это проявление своего "я" в войне. Африка - это третье из его гармоничных самовыражений. "Его Африка" - это тоже он сам. Изначально. Так же, как он - поэт, так же, как он - воин, он - путешественник, изумительно и непревзойденно воспевший Африку. И странно, что даже близкие ему люди иронизировали над его "африканскими страстями", не принимали их всерьез, считали причудой и данью экзотике. И только спустя много лет отзывы специалистов убедили всех, что коллекция, собранная Гумилевым, имеет огромное научное значение и уступает в Этнографическом музее Академии наук лишь собранию Миклухо-Маклая.

Н. Минский в "Новой русской книге" (№ 1, 1922 г., Берлин) сказал: "Основной чертой творчества Гумилева была правдивость. В 1914, году я с ним познакомился в Петербурге, он, объясняя мне мотивы акмеизма, между прочим, сказал: "Я боюсь всякой мистики, боюсь устремлений к иным мирам, потому что не хочу выдавать читателю векселя, по которым расплачиваться буду не я, а какая-то неведомая сила". В этих словах разгадка всего творчества Гумилева. Отсюда же активное отношение его к жизни. В стихи у него выливается только избыток переживаний. Он сперва жил, а потом писал. А жить - значило для него мужественно преодолевать опасности, - в путешествиях, на охоте... И два Георгия, украшавших его "пулею нетронутую грудь", были им заслужены не в канцеляриях, а в "тяжкой работе Арея"...

Вернувшись из путешествия, Гумилев поселился в доме Георгиевского на Бульварной улице, куда в его отсутствие успела переехать семья, состоявшая к тому времени из родителей, сестры Сверчковой с дочерью и сыном, брата, который очень скоро женится и будет формально жить в Ораниенбауме, а фактически почти все время - в Царском.

В университете прослушал курс лекций по истории римского и русского права, статистики и энциклопедии права, государственного права, политэкономии. Через год он перешел на историко-филологический факультет. Издание "Жемчугов" отложил до следующего года.

Общественно-литературную жизнь в Петербурге Гумилев начал с того, что нанес визит С. А. Ауслендеру и вместе с ним поехал с визитом к Вяч. Иванову на знаменитую в то время "башню". Так называли квартиру Иванова на Таврической улице, расположенную в верхнем полукруглом этаже дома. Это была первая встреча Гумилева с поэтом, филологом, теоретиком символизма, встреча, о которой он мечтал уже давно и делился об этом с Брюсовым в письме из Парижи еще в конце октября 1906 г. На "башне" читал стихи и имел успех.

Брюсов не мог принять сближения Гумилева с Вяч. Ивановым, предупреждал его об этой "опасности". И когда позже Гумилев писал Брюсову, что хочет с ним повидаться, Брюсов уклонялся от визита Гумилева под предлогом занятости.

В начале 1909 г. Гумилев познакомился с В. А. Комаровским, О. Л. ДеллаВос-Кардовской, А. А. Зноско-Боровским, П. П. Потемкиным, Г. И. Чулковым, В. А. Пястом. Все они и еще Ал. Н. Толстой, А. М. Ремизов, В. Э. Мейерхольд, И. Ф. Анненский стали бывать у Гумилева. Вместе с Ал. Н. Толстым 5 января Гумилев нанес визит М. А. Кузмину.

С удовольствием принял приглашение разыграть пьесу "Ночные пляски" Ф. Сологуба. Ставил пьесу И. Н. Евреинов, артистами были Гумилев, Городецкий, Кузмин, Потемкин, Ауслендер. Спектакль был освистан публикой, но славно позабавил самих участников.

Из дневника Лукницкого

12.04.1925.

АА: "До возвращения из Парижа -такая непризнанность, такое неблагожелательное отношение к Николаю Степановичу. Конечно, это его мучило. Вот почему он был очень счастлив, подъем был большой, когда появились Кузмин, Потемкин, Ауслендер..."

Ранней весной 1909 г. Гумилев познакомился с О. Мандельштамом. Стал чаще встречаться с А. Божеряновым, К. Сомовым, Ю. Верховским, А. Ремизовым, М. Волошиным.

3 апреля у Гумилева собрались все его литературные приятели и друзья художники, которых он представил Анненскому, пригласив его письмом:

"Многоуважаемый Иннокентий Федорович! Не согласитесь ли Вы посетить сегодня импровизированный литературный вечер, который устраивается у меня. Будет много писателей, и все они хотят познакомиться с Вами. И Вы сами можете догадаться об удовольствии, которое Вы доставите мне Вашим посещением. Все соберутся очень рано, потому что в 12 ч. надо ехать на вокзал всем петербуржцам.

Искренне преданный Вам Н. Гумилев.

Бульварная, дом Георгиевского".

Вскоре вместе с Толстым и Потемкиным Гумилев начал организовывать издание ежемесячника "Остров". Редакция, находившаяся сначала на Глазовской улице, 15 (ныне ул. Константина Заслонова), в квартире Толстого, вскоре переехала на квартиру Гумилева. Его племянник, гимназист Николай Сверчков, выполнял обязанности секретаря. Гумилев взялся за дело энергично и весело, и в скором времени вышел 1-й номер журнала со стихами М. Л. Волошина, Вяч. Иванова, М. А. Кузмина, П. П. Потемкина, Ал. Н. Толстого и Н. С. Гумилева. В мае месяце был напечатан, но не выкуплен из типографии, "Остров" №2. Подписчикам деньги были возвращены. А неудавшееся "дело" не прошло бесследно для читателей. 2 октября в газете "Царскоссльское дело" №40 появилась пародийная пьеса в стихах "Остов", написанная не менее веселыми "деловыми" людьми. За подписью Д. В. О-е скрывались старые друзья - "враги" царскоселы Д. И, и И. Н. Коковцевы.

Еще 1 января 1909 г. на вернисаже петербургской выставки "Салон !909 года" Гумилев познакомился с С. К. Маковским. Они разговорились о поэзии, и в итоге родился проект нового литературного журнала. Как вспоминает Маковский, "уже тогда Гумилев над нами главенствовал (Толстым, Ауслендером, Городецким и другими. - В. Л.), держал себя авторитетом в области стихотворного умения, критиком непогрешимым. Мне нравилась его независимость и самоуверенное мужество. Чувствовалась сквозь гумилевскую гордыню необыкновенная его интуиция, быстрота, с какой он схватывал чужую мысль, новое для него разумение, все равно -будь то стилистическая тонкость или научное открытие, о каком прежде он ничего не знал -тотчас усвоит и обратит в видение упрощенно яркое и подыщет к нему слова, бьющие в цель, без обиняков".

Гумилев принял горячее участие в создании журнала "Аполлон". И, хотя не занимал в то время еще ведущего положения в редакции, с огромным рвением обсуждал план издания, организовывал собрания, помогая основателю журнала.

"Из всех моих спутников, - говорит Маковский, - в эти первые годы "Аполлона" Гумилев был наиболее энергичным и организующим помощником, ничуть не завистливым, благодушно-доброжелательным к "малым сим", хоть и неукоснительно строгим, когда от поблажек автору мог произойти ущерб поэзии".

Именно Гумилев привлек к журналу Анненского, который вскоре к всеобщей скорби скоропостижно скончался.

Из дневника Лукницкого

10.12.1925.

АА говорила о том, что в 1909 году взаимоотношения Гумилева и Анненского, несомненно, вызывали влияние как одного на другого, так и другого на первого. Так, теперь уже установлено, что в литературные круги, в "Аполлон", вообще в литературную деятельность тянул Анненского Гумилев, что знакомству Анненского с новой поэзией сильно способствовал Гумилев. Известно и раньше, что Анненского "открыл" для Потемкина, Кузмина, Ауслендера, Маковского, Волошина -Гумилев. Об этом пишут в своих воспоминаниях и Аусленлер, и Волошин (даже враждебный Гумилеву Волошин!) и другие...

В конце лета, на Мойке, 24, кв. 6 была, наконец, образована редакция.

1-й номер журнала "Аполлон" вышел 25 октября 1909 г. К выходу журнала редакция приурочила выставку живописных работ Г. Лукомского. Таким образом, в редакции собрался литературный и артистический мир Петербурга. Эти два события были отмечены в ресторане "Pirato". А. Белый и Б. Брюсов были приглашены телеграммами.

Еще в начале года у Гумилева возникла мысль об учреждении школы для изучения формальных сторон стиха. Он заинтересовал этой идеей А. Н. Толстого и П. П. Потемкина, потом все они вместе обратились к Вяч. Иванову и Ф. Ф. Зелинскому с просьбой прочесть курс лекций по теории стихосложения. Так возникло "Общество ревнителей художественного слова", которое еще называлось "Академия стиха" или просто "Академия".

Первоначально было решено, что лекции будут читаться всеми основоположниками "Академии". Но собрания проходили регулярно раз в две недели на "башне", и в результате лектором оказался один Вяч. Иванов. После лекций обычно читались и разбирались стихи.

Сначала Гумилев был постоянным и активным участником собраний на "башне", но к весне состав участников заметно изменился, и он стол навещать "Академию" реже. На лето заседания "Академии" были вообще прерваны. За это время Гумилев познакомился с поэтами М. А. Зенкевичем и М. К. Грюнвальд.

25 мая 1909 г. вместе с молодой поэтессой Е. И. Дмитриевой уехал в Коктебель к Волошину. По пути, в Москве, посетил Брюсова. Июнь провел в отдыхе, купании, прогулках в горы, чтении Бодлера, пс Виньи... Тем не менее в Коктебеле явно обозначилась антипатия к Волошину. Впрочем, взаимная. По настоянию Дмитриевой, уехал из Коктебеля, Уехал морем в Одессу. А. Горенко жила в это время в Лустдорфе, под Одессой.

Надо сказать, что роковая роль Дмитриевой в отношениях между Гумилевым и Волошиным в своем начале дала толчок для любопытного поэтического соревнования -писания поэтами друг другу сонетов на заданные рифмы.

В начале июля возвратился в Царское Село. Сдружился с Кузминым, который жил у Вяч. Иванова "на башне", потом стал ночевать у Гумилева, позже и вовсе некоторое время жил у него. Любимым их занятием было хождение по букинистам.

Из дневника Лукницкого

26.04.1925.

АА: "...Когда жили в Царском Селе, Николай Степанович ездил в город. почти каждый раз привозил одну-две книжечки и говорил, что хочет иметь в своей библиотеке все русские стихи. Не мог равнодушно видеть их у букинистов"

Вторую половину июля гостил у своих родственников Кузьминых-Караваевых в имении Борисково Тверской губернии. В августе у себя дома Гумилев познакомил Кузмина с Анненским. Осенью 1909 г. заседания "Академии" возобновились, но стали проходить в редакции "Аполлона" и уже с президиумом, куда вошли И. Ф. Аннинский, Вяч. Иванов, С. К. Маковский и профессор университета Ф. Ф. Зелинский. Стал бывать у художниц Е. С. Кругликовой и Н. С. Войтинской.

Из дневника Лукницкого

27.10.1927.

Осенью 1909 г. Маковский познакомил Гумилева с Н. С. Войтипской -молодой художницей, настроенной революционно и весьма реалистически. Маковский просил Войтинскую написать портрет Гумилева.

Из рассказа Войтинской

"Я встречалась с ним осенью 1909 г. и весной 1910 г. Я уехал за границу и в Сибирь и вернулась только к весне 1911 г., а осенью 1911 г. он был у пас с Анной Андреевной, потом я была у них в Царском Селе, потом я уж не встречала его никогда.

Я бывала с ним на разных вечерах. На Галерной улице Зноско-Боровский устраивал что-то, шла какая-то его пьеса. Кажется, "Коломбина" или "Смерть Коломбины". Были там Кузмин, Ауслендер...

(АА говорит, что на Галерной улице в 1909 - 1911 гг. был "Театр интермедии". Шла пьеса "Шарф Коломбины"... Возможно, что Николай Степанович с Войтинской был именно на этой пьесе. -П. Л.)

Салонный жанр в редакции был от трех до пяти часов. Люди приходили, встречались, развлекались, иногда заходили в кабинет к Маковскому, с ним разговаривали.

Установка (в "Аполлоне".- В. Л.) была на французское искусство, и это поручено было Николаю Степановичу - насаждать и теоретически и практически французских лириков - группу "Abbaye". (Молодые французские поэты начала века.- В. Л.)

Днем он позировал один. А по вечерам у нас бывали гости. Приходил он и его приятели. Кузмин, Зноско, Ауслендер... Маковский у нас не бывал.

На Анненского больших надежд не возлагалось из рiеtеte. Его считали патриархом. Анненскому он поклонялся очень.

Он не любил болтать, беседовать, все преподносил в виде готовых сентенций,поэтических образов. Дара легкой болтовни у него не было. У него была манера живописать. Он "исчезал" за своими впечатлениями, а не рассказывал. Он прекрасно читал стихи.

Он говорил, что его всегда должна вдохновлять какая-либо вещь, известным образом обставленная комната и т.п. В этом смысле он был фетишистом. В Царском Селе, под фирулой строгого отца и брата офицера, он вдохновляться не мог. Ему не хватало экзотики. Он создал эту экзотику в Петербурге, сделав себе маленькое ателье на Гороховой улице. Он утверждал, что позировать нужно и для того, чтобы писать стихотворение, и просил меня позировать ему. Я удивилась: "Как?" Он: "Вы увидите entourage". Я пришла в ателье, там была черепаха, разные экзотические шкуры зверей. Он мне придумал какое-то странное одеянье, и я ему позировала, а он писал стихотворение. "Сегодня ты придешь ко мне..."

(Стихотворение относится не к Войтинской. Гумилев, конечно, мог читать его Войтинской и говорить, что ей посвятил его. Это, однако, не меняет дела. АА предполагает, что стихи "Сегодня ты придешь ко мне..." и "Не медной музыкой фанфар" обращены к Лиде Арене. - П. Л.)

Зимой 1909 года он у нас бывал раза два в неделю. В сущности мы не были дружны, всегда пререкались, приходил он по инерции. Папа и мама к нему хорошо относились. Когда он бывал на собраниях где-нибудь, и было поздно возвращаться в Царское Село, он приходил ночевать, спал у папы в кабинете. Часто я даже не знала, что он пришел, и только утром встречала его. Он был увлечен парнасцами, знал наизусть Леконта де Лиля, Эредиа, Теофиля Готье.

Он благоговейно относился к ремеслу стихосложения. Он поражал всех тем, что придавал больше значения форме и словесным тонкостям. Он был формалистом до формалистов. Он готовился быть мэтром. Он благоговел перед поэзией Вячеслава Иванова гораздо больше, чем перед поэзией Брюсова. В смысле поэзии считалменя варваром. Живописью совершенно не интересовался, французской немного. Он был изувер, ничем не относящимся к поэзии не интересовался, все - только для поэзии.

Он любил экзотику. Я экзотику не любила, и он находил это непростительными диким. Он подарил мне живую, большую зеленую ящерицу и уверял меня, что она приносит счастье. Чтобы реваншироваться, я подарила ему маленькую безделушку - металлическую ящерицу. Перед дуэлью он говорил мне, что эта безделушка предохранит его от несчастья...

Он проповедовал кодекс средневековой рыцарственности. Было его стихотворение о даме, и он меня всегда называл "дамой". Ни капли увлечения ни с его, ни с моей стороны, но он инсценировал поклонение и уважение. Это была чистейшая игра.

Он мужественно переносил насмешки. Он приехал зимой в Териоки. Я смеялась, что он считал недостатком носить калоши. У него было странного покроя -в талию, "а ля Пушкин" - пальто. Цилиндр. У меня подруга гостила. Мы пошли на берег моря. Я бросила что-то на лед... "Вот, рыцарь, достаньте штуку". Ледподломился, и он попал в ледяную воду в хороших ботинках...

Я не видела, чтобы он когда-нибудь рассердился. Я его дразнила, изводила. Он умел сохранить торжественный вид, когда над ним смеялись. Никогда не обижался. Он был недоступен насмешке. Приходилось переставать смеяться, так как он серьезно отвечал и спокойно.

Очень сильная мимика рта, глаза полузакрыты, сильно пальцами двигал, у него были длинные выразительные руки.

В его репертуаре громадную роль играло самоубийство: "Вы можете потребовать, чтоб я покончил самоубийством" ,- была мелочь...

Он должен был не забыть сделать что-нибудь. Я сказала: "А если забудете?" -"Вы можете потребовать, чтобы я покончил с собой".

Было два письма из Африки и "Жемчуга" с надписью. Я ведь ни малейшего значения не придавала знакомству с Николаем Степановичем".(АА, прослушав записи: "А вы знаете, что он совсем не такой был. Это был период эстетства. Он был совсем простой человек потом").

Из дневника Лукницкого

7.11.1925.

Разговор перекинулся на тему о чопорности и торжественности Николая Степановича. АА утверждает, что в действительности он совершенно не был таким. Говорит, что до замужества она, пожалуй, тоже так думала. Но она была приятно удивлена, когда после замужества увидела действительный облик Николая Степановича - его необычайную простоту, его - АА запнулась, ища слово, - я подсказал: "Детскость?" АА утвердительно кивнула и закончила фразу - "его любовь к самым непринужденным играм". АА, улыбнувшись, вспомнила такой случай. Однажды, в 1910 году, в Париже, она увидела бегущую за кем-то толпу и в ней Николая Степановича. Когда она спросила его, зачем он бежал, он ответил ей, что ему было по пути, и так - скорее, поэтому он и побежал вместе с толпой. И ЛЛ добавила: "Вы понимаете, что такой образ Николая Степановича, бегущего за толпой ради развлечения, немножко не согласуется с представление о монокле, о цилиндре и о чопорности, - с тем образом, какой остался в памяти мало знавших его людей..."

М. Ларионов в 1952 г. вспоминал, как он гулял с Гумилевым по Парижу и что Гумилев в 1917 г. "...имел странность в Тюлери садиться на бронзового льва,который одиноко скрыт в зелени в конце сада почти у Лувра".

Друг П. Н. Лукницкого Л. В. Горнунг рассказывал о встречах Гумилева и Луслендера: "...я понял, что все его странности и самый вид дэнди - чисто внешний. Я стал бывать у него в Царском Селе. Там было очень хорошо. Старый уютный особняк. Тетушки. Обеды с пирогами. По вечерам мы с ним читали стихи, мечтали о поездках в Париж, Африку. Заходили царскоселы, и мы садились играть в винт. Гумилев превращался в завзятого винтера, немного важного. Кругом помещичий быт, никакой Африки, никакой романтики. Весной 1909 годамы с ним часто встречались днем на выставках и не расставались весь день. Гуляли, заходили в кафе. Здесь он был хорош, как товарищ. Его не любили многие за напыщенность, но если он принимал кого-нибудь - то делался очень дружным и верным, что встречается, может быть, только у гимназистов, в немпоявлялась огромная нежность и трогательность".

Позировал Гумилев и О. Л. Делла-Вос-Кардовской для выставки новогоо бщества художников; одновременно писал ей в альбом стихи.

Уже с Коктебеля портившиеся отношения с Дмитриевой и Волошиным окончательно обострились и привели к дуэли Гумилева и Волошина, которая состоялась 22 ноября 1909 г.

Дуэль кончилась ничем, но ссора осталась, и только в 1921 г. они пожали друг другу руки...

Из дневника Лукницкого

24.11.1925

Всю дорогу АА говорила о Дмитриевой, о Волошине, о Тумповской - обо всей этой теософской компании. Поводом к разговору послужили воспоминания Каплун. АА очень неблагожелательно отзывалась о теософии и всех ее адептах /кроме Тумповской, к которой АА с симпатией относится, не оправдывая, однако, ее теософских увлечений/. Разговор велся с целью показать, как эта компания "через теософию" хочет всячески оправдать Волошина и Дмитриеву /они сами -оправдываются, конечно, в первую очередь, в истории с дуэлью/.

Из воспоминаний Н. К. Чуковского

Местом дуэли выбрана была, конечно, Черная речка, потому что там дрался Пушкин с Дантесом. Гумилев прибыл к Черной речке с секундантами и врачом в точно назначенное время, прямой и торжественный, как всегда. Но ждать ему пришлось долго. С Максом Волошиным случилась беда - оставив своего извозчика в Новой Деревне и пробираясь к Черной речке пешком, он потерял в глубоком снегу калошу. Вез калоши он ни за что не соглашался двигаться дальше и упорно, по безуспешно, искал ее вместе со своими секундантами. Гумилев, озябший, уставший ждать, пошел ему навстречу и тоже принял участие в поисках калоши...

...Гумилев рассказывал о дуэли насмешливо, снисходительно, с сознанием своего превосходства. Макс - добродушнейше смеясь над собой.

После этого происшествия Саша Черный в одном из своих стихотворений назвал Макса Волошина Ваксом Калошиным..."

Из дневника Лукницкого

30.09.1972.

Я попросил ее /вдову Волошина.- В. Л/ рассказать мне, что помнит она и той встрече 1921 года.

В ту пору она работала фельдшерицей в деревне, вблизи Феодосии. Максимилиан Волошин - ее муж - жил в эти дни в доме Айвазовского, в Феодосии.

Из деревни пришла в Феодосию, к мужу. Тут им сообщили, что в порт пришел "военный пароход", на котором "приехал" какой-то петербургский поэт, который спрашивал о Волошине.

Волошины поспешили в порт, подоспели к самому отходу парохода.

Это был не миноносец, это был просто пароход, но военный, скорее всего -транспорт.

- Вероятно, превращенный в канонерскую лодку или во вспомогательное судно? - спросил я.

- Не знаю я их, пароходов, может быть, и канонерка!

Рассказала, что Волошин сразу узнал Гумилева, который был уже на борту, потому что трап в этот момент убрали. Выл он в полувоенном - что-то вроде френча. Волошин, подумав, что "много воды утекло и что Гумилев не откажется теперь пожать ему руку, потому что очень уж много событий пролегло с того времени, протянул Гумилеву руку и сказал какую-то фразу, вроде: "Прошлое надо теперь забыть, Николай Степанович!", - и Гумилев в ответ протянул свою, и -ничего больше не было сказано ими, потому что в ту минуту пароход стал отходить от пристани...

Вот и все о тогдашней - единственной и последней встрече, что вдова Волошина рассказала мне. Сама она не успела даже поздороваться с Гумилевым ,потому что остановилась несколько в отдалении.

- Бы не знаете, куда ушел тогда пароход? В сторону Батума или обратно в Севастополь?

- Этого я не знаю... Макс был очень доволен, что они обменялись рукопожатиями...

С 1 сентября 1909 г. Гумилев стал посещать историко-филологический факультет. В это время в университете преподавали известные ученые: С. Ф. Платонов, Ф. Ф. Зелинский, И. А. Бодуэн де Куртэне, Введенский, Лапшин и другие. Несмотря на то, что поэт делал длительные пропуски в занятиях, профессора дали ему немало знаний, и в его образованности нетрудно убедиться на примерах его же произведений.

А Африка звала, звала. Тосковал о ней, как о близком, живом существе. Уговаривал Вяч. Иванова ехать с ним в Абиссинию. Тот дал согласие, но не поехал.

26 ноября вместе с Кузминым, Потемкиным, Толстым Гумилев приехал в Киев, где выступал вместе с ними на литературном вечере "Остров искусств". Читал "Сон Адама", "Товарищ", "Лесной пожар", "Царица". В зале присутст-вовала А. Горенко. Вечер провел с нею. Пошли в гостиницу "Европейскую" пить кофе. Там он вновь сделал ей предложение. На этот раз получил окончательное согласие.

Все три дня, которые Гумилев пробыл в Киеве, он был с Анной, хотя жил с Кузминым у художницы А. А. Экстер и там познакомился с О. Форш, а у поэта В. Эльснера - с Б. Лившипем. Нанес визит родственнице Ахматовой - М. А. Змунчилло, читал ей свои стихи. 30 ноября, провожаемый друзьями, выехал в Одессу, оттуда пароходом в Африку.

Во время путешествия - письма и открытки из Норт-Саида, Джедды, Каира, Джибути родителям, Горенко, приятелям по "Аполлону" Зноско-Боровскому, Луслендеру, Потемкину, Кузмину. Две открытки Брюсову.

5 февраля 1910 г. вернулся домой, а 6-го внезапно умер его отец. Похоронили на Кузминском кладбище.

На масляную неделю в Петербург приехала А. Горенко. Стали вместе бывать в музеях, на концертах, на литературных вечерах. При этом Гумилев успевал посещать заседания "Академии", сочинять стихи, писать статьи, вошедшие позже в книгу "Письма о русской поэзии", встречаться с литературными приятелями - словом, жить полноценной творческой жизнью.

5 апреля Гумилев подал прошение ректору университета разрешить ему вступить в законный брак с А. А. Горенко. Разрешение было получено в тот же день, а 14 апреля он уже получил разрешение уехать в отпуск за границу.

16 апреля в Московском издательстве "Скорпион" вышла книга стихов Гумилева "Жемчуга", которую он посвятил Брюсову. Через несколько дней Гумилев уехал в Киев, и 25 апреля в Николаевской церкви села Никольская Слободка произошел обряд его венчания с Анной Андреевной Горенко, ставшей Гумилевой.

До конца месяца супруги жили в Киеве, а 2 мая отправились в свадебное путешествие в Париж. В Париже поселились на 10, Rue Buonaparte. Посетили Лувр, музей Гимэ, музей Гюстава Моро, средневековое аббатство Клюни, Зоологический сад, были в Булонском лесу, сиживали в любимых Гумилевым каф еЛатинского квартала, были в ночных кабарэ. Встречались с С. Маковским, А. Экстер, Ж. Шюзевилем, А. Мерсеро, Ж.-Р. Аркосом, Н. Деникером. Нанесли визит французскому критику Танкреду де Визану.

Но самым любимым занятием Гумилева везде и всегда была покупка книг. Он пропадал у букинистов на развалах и в ларьках на набережной Сены, в кро-шечных магазинчиках Латинского квартала, громадных книжных магазинах на Больших бульварах, на Монпарнасе.

Из дневника Лукницкого

7.11.1925.

Я просил АА рассказать о пребывании ее с Николаем Степановичем в Париже в 1910 году. АА стала рассказывать подробно - о выставках, о музеях, о знакомых, которых они видели, о книгах, которые Николай Степанович покупал там /целый ящик книг он отправил в Россию - там были все новые французские поэты, был и Ф. Маринетти, тогда появившийся на сцене, и другие/. Бывал у них Шюзевиль. Николай Степанович бывал у него. АА у Шюзевиля не была - он был учителем в какой-то иезуитской коллегии, жил там, и женщинам входить туда считалось неудобно.

О десятом годе АА рассказывала долго и плавно. Сказала, что о двенадцатом годе - о путешествии в Италию - она не могла бы рассказать так плавно. Задумалась, помолчала, добавила: "Не знаю, почему... Должно быть, мы уже нетак близки были друг другу... Я, вероятно, дальше от Николая Степановича была..."

По записям рассказов Ахматовой Париж Гумилеву разонравился... Не ездил туда до 1917 г., когда судьба привела его в Париж в последний раз. Зато тосковал по Африке, влекла она его всегда, "его Африка". Все лето работал с постоянной энергией. Занимался переводами, писал стихи, прозу, продолжал, хотя и не так уж интенсивно, писать письма Брюсову. И... обдумав очередное путешествие в Африку, штудировал атлас Видаля де ля Блаша.

1 сентября выехал из Петербурга в Одессу. Затем -- морем: Константинополь - 1 октября, Каир - 12 октября, Бейрут, Порт-Саид - 13 октября, Джедда,Джибути - 25 октября.

На пароходе написал песнь четвертую "Открытия Америки" и послал в "Аполлон".

В ноябре прошел пустыню Черчер. Достиг Аддис-Абебы. Поселился в "Hotel D'Imperatrisse", потом переехал в "Hotel Terrasse". Там его обокрали... Но все обошлось, так как русский посланник в Абиссинии Б. А. Черемзин выручил его. Потом, подружившись с ним, Гумилев несколько раз бывал у него. Встречался они с доктором А. И. Кохановским, с европейскими коммерсантами, инженерами, служащими банка.

Черемзин жил на территории русской миссии, в нескольких верстах от Аддис-Абебы, и Гумилев ездил к нему в гости на муле. Вместе с Черемзиным 25 декабряучаствовал на парадном обеде в Геби (дворце негуса) в честь наследника абиссинского императора Лидж-Ясу. Присутствовал весь дипломатический корпуси около 3000 абиссинцев. У Черемзина встречали по-русски и новый, 1911, год.

С дороги написал письма, а из самой Африки никому - ни родным, ни друзьям - не написал ни одного, только матери прислал телеграмму в конце путешествия.

Из Аддис-Абебы в Джибути опять шел через пустыню и с местным поэтомато-Иосифом собирал абиссинские песни и предметы быта.

В конце февраля из Джибути на пароходе через Александрию, Константинополь, Одессу отправился в Россию. В Царское Село вернулся в конце марта больным сильнейшей африканской лихорадкой.

По поводу выхода "Жемчугов" Брюсов дал рецензию в "Русской мысли":

"Ученик И. Анненского, Вячеслава Иванова и того поэта, которому посвящены "Жемчуга", Н. Гумилев медленно, но упорно идет к полному мастерству в области формы. Почти все его стихотворения написаны прекрасно, обдуманными утонченно- звучащим стихом. Н. Гумилев не создал никакой новой манеры письма, но, заимствовав приемы стихотворной техники у своих предшественников, он сумел их усовершенствовать, развить, углубить, что, быть может, надо признать даже большей заслугой, чем искание новых форм, слишком часто ведущих к плачевным результатам".

Вяч. Иванов написал о "Жемчугах" в "Аполлоне" № 7 за 1910 г., написал о Гумилеве тоже, как об ученике Брюсова, и закончил так: "...когда действительный, страданьем и любовью купленный опыт души разорвет завесы, еще обволакивающие перед взором поэта сущую реальность мира, тогда разделится в нем "суша и вода", тогда его лирический эпос станет объективным эпосом, и чистою лирикой - его скрытый лиризм, - тогда впервые будет он принадлежать жизни".

Б. Л. Лавренев в 1921 - 1922 гг. сказал о "Жемчугах": "Большой успех книги объяснялся серьезным мастерством стиха и его ювелирной формой, а еще больше веянием какого-то нового духа, не осознанного и не получившего ярлычка, но ясно чувствовавшегося читателями. От заоблачных вершин символизма, от его отвлеченных мудрствований и философского лукавства, возвышающего обмана Гумилев сошел в мир "низких истин", к простой земной жизни. Но возвращение с неба на землю не было у Гумилева реакцией бытописательского реализма. Как романтик pur sand он брал из бесконечной сокровищницы земного бытия то, что отвечало его духу фантаста и мечтателя... И поэтому так сильно было очарование этой книги, от которой положительно нельзя было оторваться".

Из книги "Жемчуга":

Влюбленная в дьявола

Что за бледный и красивый рыцарь

Проскакал на вороном коне,

И какая сказочная птица

Кружилась над ним в вышине?

И какой печальный взгляд он бросил

На мое цветное окно,

И зачем мне сделался несносен

Мир родной и знакомый давно?

И зачем мой старший брат в испуге

При дрожащем мерцаньи свечи

Вынимал из погребов кольчуги

И натачивал копья и мечи?

И зачем сегодня в капелле

Все сходились, читали псалмы,

И монахи угрюмые пели

Заклинанья против мрака и тьмы?

И спускался сумрачный астролог

С заклинательной башни в дом,

И зачем был так странно долог

Его спор с моим старым отцом?

Я не знаю, ничего не знаю,

Я еще так молода,

Но я все же плачу, и рыдаю,

И мечтаю всегда.

В редакции "Аполлона" на одном из заседаний "Общества ревнителей художественного слова" произошел спор о символизме. В истории русского символизма переломным был предыдущий, 1909 г., "...когда, пришедший к логическому концу, символизм задыхался в тупике мистической дыры и метафизических умствований, и поэтическая молодежь уже ясно отдавала себе отчет о том, что дальше танцевать на символическом канате над бездной мироздания не только рискованно, но и бесполезно, ибо зрителя, которым наскучили картонные солнца и звезды, наклеенные на черном коленкоре символического неба, начали зевать и разбегаться".

Прекратил свое существование журнал "Весы", вокруг которого группировались главные представители этого течения. В только что созданном "Аполлоне", казалось бы близком по духу "Весам", ни Брюсов, ни Белый, ни Бальмонт, как, впрочем, и другие "весовцы", не обрели настоящего пристанища. В итоге между Брюсовым, считавшим поэзию только искусством, и Вяч. Ивановым, возлагавшим на нее еще и религиозно-мистические функции, возникли серьезные разногласия. А у Гумилева - с ними обоими.

Брюсов еще в мае 1909 г. не напечатал посланный Гумилевым сонет в "Весах". Может быть, потому, что ему было неприятно посвящение этого сонета Вяч. Иванову, с которым у Брюсова начались внутри символические разногласия? Или из-за разногласий, которые намечались с самим Гумилевым~

Так или иначе, но Гумилев не принял и "башенных" установок на поэзию.

По возвращении из путешествия, между острыми приступами лихорадки,13 апреля 191! г. в редакции "Аполлона" на заседании "Академии" Гумилев рассказал о виденном, показал предметы, собранные в Африке, и прочел поэму "Блудный сын". Вяч. Иванов высказался по поводу поэмы необычайно резко и крайне отрицательно.

Из дневника Лукницкого

30.11.1925.

Когда в 1911 году АА с Николаем Степановичем вернулись из Слепнева (собственно - из Москвы), то враждебное отношение Вячеслава Иванова к Николаю Степановичу и Николая Степановича к Вячеславу Иванову уже не вызывало недоумений. "Вспомните письмо Вячеслава Иванова". Но АА еще неясен) было, почему в начале 1911 года, когда Николай Степанович вернулся из Африки, Вячеслав Иванов так "окрысился" на Николая Степановича".

5.04. 1926.

АА: "Гражданское мужество у него (Гумилева. - В. Л.) было колоссальное: например, в отношениях с Вячеславом Ивановым. Он прямо говорил, не считаясь с тем, что это повлечет за собой травлю, может быть. Всегда выражал свое мнение прямо в глаза, не считаясь ни с чем - вот это то, что я никогда не могла".

Из воспоминаний Ахматовой

"Ни прельстителем, ни соблазнителем Вячеслав Иванов для нас (тогдашней молодежи) не был... В эмиграции Вячеслав Иванов стал придумывать себя "башенного" - Вячеслава Великолепного. Никакого великолепия на Таврической не было..."

С конца марта до середины мая, превозмогая приступы, Гумилев работал, писал стихи, продолжал бывать на "башне", в университете, в Музее древностей," на лекциях по классической филологии.

4 мая подал прошение об увольнении его из университета, которое 7 мая было удовлетворено.

В середине мая, проводив жену в Г1ариж, уехал в усадьбу Слепнево, где большую часть времени проводил с двоюродными племянницами Кузьмиными-Караваловыми, они жили недалеко - в имении Борисково, а по соседству находились еще два имения - Подобино и Дубровка. В них жили друзья Гумилевых и Кузьминых-Караваевых - Неведомские и Ермоловы. Соседи с удовольствием гостили друг у друга и часто проводили время вместе.

В таком женском окружении Гумилев не смел болеть. Наоборот. Лето проходило в прогулках, верховой езде, развлечениях и увлечениях. Поэт писал стихи в альбомы барышням-племянницам Маше и Оле.

Через год, в 1912-м, Гумилев напишет Оле Кузьминой-Караваевой на "Чужом небе":

Мы с тобой повсюду рыскали,

Сказкой медленной озлоблены,

То проворны, то неловки,

Мы бывали и в Борискове,

Мы бывали и в Дубровке,

Бот как мы сдержали слово

Ехать на лето в Слепнево.

Гумилев с детства умел организовывать невероятные фантастические игры. Здесь же Создал посредством домочадцев и силами цирк с настоящими цирковыми номерами. А вокруг себя компанию и изобретать он был, что называется, "в ударе". А за ним и домашний театр.

Из дневника Лукницкого

5.11.1925.

Я заговорил о здоровье АА. В ответ она рассказала мне, что однажды Николай Степанович вместе с ней был в аптеке и получал для себя лекарство. Рецепт был написан на другое имя. На вопрос АА Николай Степанович ответил: "Болеть -это такое безобразие, что даже фамилия не должна в нем участвовать". - Что он не хочет порочить фамилии, подписывая ее на рецептах.

Однако и серьезной работой Гумилев в Слепневе успевал заниматься: написал статью, вошедшую в книгу "Письма о русской поэзии", читал Сенковского, 7 августа съездил в Москву, встретился с А. Белым, посетил Третьяковскую галерею, был с визитом у Брюсова, познакомился у него с поэтом Н. А. Клюевым. Из Москвы поехал снова в Слепнево и только в начале сентября вернулся в Царское.

Посещая довольно часто Музей древностей, начал сближаться с востоковедом и поэтом В. К. Шилейко.

В это лето мать Гумилева купила в Царском Селе дом на Малой улице, 63.Б нем Гумилев и Ахматова прожили до 1916 г.

Осенью, как всегда, Гумилев стал постоянно бывать в !1етербурге - встречался с литераторами в редакции Аполлона", обдумывал планы создания новой литературной организации - Цеха Поэтов, обсуждал эти планы с С. М. Городецким и группой молодых петербургских поэтов - О. Мандельштамом, В. Нарбутом, М. Лозинским...

20 октября на Фонтанке, 143, кв. 5 состоялось первое собрание Цеха Поэтов, был утвержден состав членов. Ахматова, Блок, Гумилев читали стихи.

Из дневника Лукницкого

14.04.1925.

Из разговора о Гумилеве записываю следующие слова АА. "Цех собой знаменовал распадение этой группы - Кузмина, Зноско, Потемкина, Ауслендера. Они постепенно стали реже видеться. Зноско перестал быть секретарем "Аполлона", Потемкин в "Сатирикон" ушел. Толстой в 1912 году, кажется, переехал в Москву жить совсем. Появилась совсем другая ориентация... та компания была как бы вокруг Вячеслава Иванова, а новая - была враждебной "башне" (Вячеслав то же уехал в 1913 году в Москву жить. Пока он был здесь, были натянутые отношения). Здесь новая группировка образовалась: Лозинский, Мандельштам, Городецкий, Нарбут, Зенкевич и т. д. Здесь уже меньше было ресторанов, таких - "Альбертов", больше заседаний Цеха... Менее снобистской была компания".

Из рассказа Шилейко

"Николай Степанович почему-то думал, что он умрет 53-х лет. Я возражал, говоря, что поэты рано умирают или уж глубокими стариками (Тютчев, Вяземский).И тогда Николай Степанович любил развивать мысль, "что смерть нужно заработать и что природа скупа и с человека выжмет все соки, и, выжав, - выбросит", - и Николай Степанович этих соков чувствовал в себе на 53 года. Он особенно любил об этом говорить во время войны. "Меня не убьют, я еще нужен". Очень часто к этому возвращался. Очень характерная его фраза: "На земле я никакого страха не боюсь, от всякого ужаса можно уйти в смерть, а вот по смерти очень испугаться страшно". Стихотворение "Бродяги". Обычно бывало, не стихами подкреплял, а после прозаического разговора - - писал стихи. Это очень давно было, в 12 или 13 г. Кто-то из очень солидных людей (не Струве?) все хотел от него узнать, по - толстовски, зачем писать стихи, когда яснее и короче можно сказать прозой. И тогда Николай Степанович, сердясь, говорил, что ни короче, ни яснее, чем в стихах, не скажешь. Это самая короткая и самая запоминающаяся форма - стихи.

Он же говорил, что в стихи нельзя играть, если в стихе сомнение, - обязательно плохие стихи будут. И в том же 1912 г. он говорил, что стихотворение не может быть написано с "нет". Отрицание не есть поэтическая формы, только утверждение...

Он никогда не лазил в примечания. "Для того, чтоб поэт понимал поэта, никаких комментариев не нужно".

Второе заседание Цеха Поэтов состоялось 1 ноября у Гумилева в Царском. На следующий день Гумилев уехал в Финляндию проведать находящуюся в санатории и уже смертельно больную Машу Кузьмину-Караваеву.

Ноябрь-декабрь - частые заседания Цеха Поэтов, заседания "Академии стиха", работа в редакции "Аполлона", стихи, переводы Теофиля Готье, статья о нем, еще статья - для будущего циклы "Г1исьма о русской поэзии", проводы Маши Кузьминой-Караваевой в Италик" на лечение.

За это время сблизился с Мандельштамом. В Цехе дружба закрепилась навсегда.

Из совместного письма Мандельштама

и Лукницкого Ахматовой

25.08.1928.

"Дорогая Анна Андреевна, пишем Вам с П. Н. Лукницким из Ялты, где все трое (третья - жена Мандельштама, Н. Я. Мандельштам - В. Л.) ведем суровую трудовую жизнь.

Хочется домой, хочется видеть Вас. Знаете, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми - с Николаем Степановичем и с Вами. Беседа с Колей не прерывалась и никогда не прервется..."

1989

автор: В. Лукницкая

Источник

Русская Цивилизация
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты