Главная  > 


Другой Достоевский

11 октября 2007, 119

Справедливо задаться вопросом, достойны ли романы великого писателя Федора Достоевского быть примером русского национального характера. Характерно, что после своего воцерковления Достоевский перестал писать романы, но начал "Дневник писателя". Он утратил дар романиста - но приобрел дар русского мыслителя.

     Если любого образованного человека спросить о том, кто символизирует русскую культуру, то первым будет назван Достоевский. Потом уже Чехов, Толстой, Пушкин. Между тем справедливо задаться вопросом, достойны ли романы великого писателя Федора Достоевского быть примером русского национального характера. Достоевский в своих романах создает нетипичные для русского образы, экстремально невротические, запредельно больные. Не было до сих пор (и не только в русской литературе) писателя, который так болезненно переживал бы ситуацию нравственного выбора. Но эта болезненность абсолютно нехарактерна для русского человека, укорененного в своих традициях. Для него нравственный выбор прост, он предопределен верой и жизнью во Христе. Болезненным может быть только переживание своего греха перед Богом - следствие неправильного нравственного выбора. Но об этом ли пишет Достоевский?

     

Автор написал детективный роман, весь смысл которого сводится к заповеди: "Не убий". Но детектив по своей природе проповедует принцип неотвратимости наказания по законам человеческим, но не высшему закону. А это бесплодно - с нравственной точки зрения. Только доказав нравственную, а не юридическую неотвратимость наказания за преступление, наказания собственной совестью, можно было бы решить задачу, поставленную романом "Преступление и наказание".

     

Раскольников - типичный невротик. Ни один читатель в здравом уме не верит в успех мероприятия Раскольникова. С самого начала оно выглядит как бред сумасшедшего. Убив старуху, он, вместо того чтобы продолжать задуманный план, начинает тестировать себя на предмет "тварь ли я дрожащая". Никакого раскаяния он не испытывает - только постоянное психическое перенапряжение на фоне физического изнеможения, вызыванного голодом и нищетой. Это перенапряжение причиняет ему страдания, в поиске способа избавления от которых он постепенно сворачивает на путь, по которому его толкает христианка Соня - явка с повинной к следователю. Но это отнюдь не нравственное раскаяние. Странна сама христианка Соня, занимающаяся проституцией чтобы прокормить семью. Неужели не ясно, что тем самым оправдывается сама проституция как торговля телом и тем, чем торговать преступно - любовью, соединяющей двоих в одно? Неужели его титанической фантазии не были известны другие, более нравственные способы выйти из такой ситуации - устроиться на работу, пойти куда-нибудь в служанки, да просто трудиться на животворящей русской земле?

     

То, что люди в России, читавшие Достоевского еще по школьной программе, продолжают убивать друг друга, доказывает в том числе, что роман не достиг своей цели - не произвел на них никакого впечатления. Впрочем, а была ли эта цель? Не является ли "Преступление и наказание", если судить его по его плодам, просто неким литературным памятником, не совсем справедливо причисленным к эталонам русской души? Памятником, порожденным выплеском гениального, но отнюдь не здорового разума?

     

На основании "Преступления и наказания" и "Идиота" можно сделать вывод, что Достоевский стремился доказать не нравственный императив заповеди "не убий", а невозможность борьбы со злом, обреченность добра на поражение. Отсюда уже один шаг до идеи о непротивлении злу силой, которую с такой поразительной энергией продвигал Толстой. К чести Достоевского, этот шаг им не был сделан. Однако, как говорится, что написано пером, не вырубишь и топором. Его романы отделились от него и стали самостоятельными сущностями, благополучно пережив его духовное преображение к концу жизни и посеяв в миллионах русских умов плевелы ереси непротивленчества. По сути, Толстой только пожал ниву, которую засеял своими романами Достоевский.

     

Движимый благими намерениями, Раскольников совершает убийство и проваливается в безумие, из которого выходит только на каторге. Проповедник христианского отношения к ближнему, всепрощения и любви князь Мышкин сходит с ума. "Униженные и оскорбленные" "Бедные люди" остаются таковыми до самого своего конца - страшного, мучительного, несправедливого. И все.

     

     

Ночью все кошки серые. Чтобы понять, какого цвета романы Достоевского, их надо сравнить с другими произведениями, повествующими о тех же вечных вопросах - о жизни и смерти, о подвиге и трусости, о верности и предательстве. Сравним их с классическими образцами, взяв в качестве примера Илиаду и Одиссею.

     

Илиада - это проповедь героизма. Ее центральный образ - война между ахейцами и Троей, укрывающей царевича, который соблазнил и увел жену одного из вождей ахейцев. Таким образом, защита супружеской чести обозначается как главная идея Илиады. Ее текст наполнен героическими образами мужей, не знающих страха и сомнения в своей борьбе за свои ценности; кровь, смерть и страдания воспринимаются ими как суровая правда жизни, но не как нечто неестественное или - чего ради - болезненное.

     

Одиссея с точки зрения сюжета построена совершенно иначе, но образ героя в ней еще ярче, потому что выпукло сконцентрирован в одном человеке. Если Илиада - эпическая повесть о столкновении народов, то Одиссея - эпос, посвященный одному человеку, Герою с большой буквы. По сути, это, наверное, первый в литературе роман - настоящий роман-боевик с глубокой моралью и счастливым концом. Одиссей - герой, победивший громадные расстояния, буйство стихий и человеческую подлость, защищая свою семью. Он не останавливается перед несправедливостью, трагически заламывая руки и мучаясь надуманными вопросами типа "тварь я дрожащая или право имею", он не сходит с ума, как Мышкин - он воспринимает жизнь как поле битвы, на котором мы должны бороться за то, что нам дорого. И он борется и побеждает, но победа здесь не главная. Герои Илиады не все побеждают, но все борятся - именно в этом величайшее нравственное значение этих жемчужин древнегреческого эпоса.

     

Как поступил бы Раскольников, Мышкин или братья Карамазовы на месте Одиссея? Один Алексей, пожалуй, попытался бы воззвать к разуму и совести осадивших его семью "женихов" - и то, пожалуй, получил бы в ответ только камни, те же самые, которыми его наградили мальчишки в романе. Ну и что дальше, скажите пожалуйста? Оставить жену и детей терпеть издевательства и насилие?

     

Именно чтобы обойти эту острую тему, Достоевский-романист делал своих героев - всегда людьми несемейными, одиночками. У них нет детей и супруг, за которых надо отвечать и за которых порой надо бороться до крови, причем не только своей. Они не привязаны корнями к земле - корнями отцовства и материнства. В этом, пожалуй, одна из главных причин их безумия.

     

Отдельная тема - религиозность. Герои Гомера обращаются к своим богам на каждом ответственном шагу своей жизни. Они просят их помощи, призывают их благословение, ищут совета, иногда даже в запальчивости требуют, пренебрегая разделяющим их расстоянием от земли до Неба. Но запальчивость эта бесконечно далека от дерзкого богохульства и кощунства Верховенского, соблазнившего ребенка ради единственного удовольствия сделать что-то неописуемо ужасное и циничное. Герои Достоевского никогда не обращаются к Богу. Они живут как бы вне Его, не ведая о Нем. Если герои Илиады и Одиссеи живут в светлом и прекрасном мире, имеющем Небо, герои Достоевского - сироты, не имеющие Отца, живущие в плоскости от пола до потолка своих затхлых квартир. Имеют ли такие герои право быть эталонами, на которых куется русский характер? Не лучше ли им "тварями дрожащими" забиться в какой-нибудь психопатологический бестиарий?

     

     Советской власти, нахваливавшей романы Достоевского как образцы "гуманности" и "человеколюбия", было выгодно, чтобы русский человек воспитывался в духе пассивного подчинения сильному, в страхе перед действительностью, в убеждении, что бороться со злом должен кто угодно, только не он сам. Но сегодня - иные времена.

     

     В качестве одного из "сильнодействующих" средств воздействия на читателя Достоевский использует прием "внушенного удушения", мастерски изображая духоту, затхлость, нехватку свежего воздуха. "Воздуху надо всем, воздуху, воздуху, воздуху!" - один за другим восклицают его герои. Но "воздуху" не хватало самому Федору Михайловичу. А реальная, невыдуманная жизнь всегда полна "воздуху" - света, воли, подвига, покаянной и животворящей молитвы, мужества, женственности, отцовства и материнства, памяти предков и любви к Родине. Почему Достоевский не написал романов об этом? Ответ простой - ему мешали бесы. Правда, не те, которых он изобразил в одноименном романе, а самые настоящие - бесы, вынуждавшие его замалчивать добро и воспевать зло, порок и несправедливость.

     

Однако эти бесы были изгнаны. Любители поговорить о Достоевском как православном христианине почему-то опускают один факт его биографии. Достоевский рано осознал бытие Бога, но только на склоне лет по-настоящему пришел в Церковь, стал русским православным христианином - уже после того, как написал все свои романы. Характерно, что после этого Достоевский не писал романов вообще - только "Дневник писателя". Его разум, исцеленный духовной жизнью в Русской Церкви, избавился от бесов невротизма и психопатологии, которые помогали ему выстраивать феерические психологические капканы, терзающие сердце читателя, рождать ослепляющие, кричащие зрительные образы, до сих пор ошеломляющие нас. Избавившись от них, Достоевский утратил дар романиста - но приобрел дар мыслителя. В "Дневнике" уже нет того надрывного "идиотизма", которым кишат и за которые так славятся его романы. Есть только трезвый, уравновешенный, мужественный и гармоничный - по-настоящему русский! - взгляд на то, что происходит в России и в мире. Именно в "Дневнике" Достоевский говорит о христианском долге русского народа перед братским сербским народом, терпящим жестокие притеснения врагов - тема, никогда не звучавшая у него ранее. Именно в "Дневнике" Достоевский совершенно иначе поднимает вопрос о заповеди "не убий" - с точки зрения, до которой Раскольникову все равно что школьнику-двоечнику до Ломоносова и Менделеева. Приведем ее - просто ради примера, как сильно Достоевский-мыслитель, возрожденный Православием, отличается от Достоевского-романиста.

     

Итак, автор - Федор Михайлович Достоевский, глава из "Дневника писателя", апрель 1876:

     

"...Один только вид войны ненавистен и действительно пагубен: это война междоусобная, братоубийственная. Она мертвит и разлагает государство, продолжается всегда слишком долго и озверяет народ на целые столетия. Но политическая, международная война приносит лишь одну пользу, во всех отношениях, а потому совершенно необходима..."

     

"...ложь, что люди идут убивать друг друга: никогда этого не бывает на первом плане, а, напротив, идут жертвовать собственною жизнью - вот что должно стоять на первом плане. Это же совсем другое. Нет выше идеи, как пожертвовать собственною жизнию, отстаивая своих братьев и свое отечество или даже просто отстаивая интересы своего отечества. Без великодушных идей человечество жить не может, и я даже подозреваю, что человечество именно потому и любит войну, чтоб участвовать в великодушной идее..."

     

"...Кто унывает во время войны? Напротив, все тотчас же ободряются, у всех поднят дух, и не слышно об обыкновенной апатии или скуке, как в мирное время. А потом, когда война кончится, как любят вспоминать о ней, даже в случае поражения! И не верьте, когда в войну все, встречаясь, говорят друг другу, качая головами: "Вот несчастье, вот дожили!" Это лишь одно приличие. Напротив, у всякого праздник в душе..."

     

"...Великодушие гибнет в периоды долгого мира, а вместо него являются цинизм, равнодушие, скука и много - много что злобная насмешка, да и то почти для праздной забавы, а не для дела. Положительно можно сказать, что долгий мир ожесточает людей. В долгий мир социальный перевес всегда переходит на сторону всего, что есть дурного и грубого в человечестве, - главное к богатству и капиталу..."

     

"...Христианство само признает факт войны и пророчествует, что меч не прейдет до кончины мира: это очень замечательно и поражает. О, без сомнения, в высшем, в нравственном смысле оно отвергает войны и требует братолюбия. Я сам первый возрадуюсь, когда раскуют мечи на орала. Но вопрос: когда это может случиться? И стоит ли расковывать теперь мечи на орала? Теперешний мир всегда и везде хуже войны, до того хуже, что даже безнравственно становится под конец его поддерживать: нечего ценить, совсем нечего сохранять, совестно и пошло сохранять. Богатство, грубость наслаждений порождают лень, а лень порождает рабов..."

     

Каждая страница "Дневника" несет в себе слова, мысли и образы, не только достойные Илиады и Одиссеи, но и превосходящие их - светом подлинно христианского разума и сердца, неизвестного древним грекам. Достойные героя и пророка бессмертные слова. Достойные того, чтобы побудить нас переосмыслить, чем именно ценен Достоевский для России и русского народа. Не несчастьем выдуманных, потерянных и безумных персонажей, а величием своего собственного, мудрого и мужественного русского голоса, доносящегося к нам из "Дневника".

     

А вслед за тем и переосмыслить, каков же истинный образ русского человека. И, вновь обретя этот образ, исправить себя по нему. Давайте перестанем быть беспомощными перед общей бедой раскольниковыми и мышкиными, сходящими с ума от столкновения с трагедией жизни. Давайте станем сами собой. Давайте станем русскими героями, о которых когда-нибудь сложат наши, русские илиады и одиссеи.

     

     

Читайте также:













©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты