Главная  >  Общество   >  Общественная мысль   >  Консерваторы   >  История консерватизма   >  А. И. Кошелев


Александр Иванович Кошелев

11 октября 2007, 44

Дело славянофилов не забыто, оно не затерялось в веренице времени и продолжает жить в сердцах русских людей, всех тех, кому дорого свое Отечество, своя вера, свои корни, а значит, и родовая память. В памятной книге среди имен наших славных соотечественников нашлось место и для Александра Ивановича Кошелева (1806-1867)

Юность публициста, как и его сверстников, закончилась после расстрела 25 декабря 1825 года на Сенатской площади. “Мы, молодежь... почти желали быть взятыми и тем стяжать и известность, и мученический венец... Но никто не ожидал смертной казни лиц, признанных главными виновниками возмущения... Описать или словами передать ужас и уныние, которые овладели нами, — нет возможности: словно каждый лишался своего отца или брата”. Леденящий холод декабрьских событий коснулся многих дворянских семей. У Кошелева, как и у его сверстников-любомудров, в стане декабристов оказалось немало друзей, знакомых и родственников.

Биография Александра Ивановича необычайно интересна — он вращался в известных литературных кругах, среди выдающихся личностей, дружил, спорил, творил. Его любили и ценили за щедрость сердца и широту души. Он писал свои воспоминания, сознавая, насколько это важно: “Да поможет мне Бог совершить дело, которое со временем может быть полезным”. И не ошибся. Читая их сегодня, мы познаем всю правду о славянофилах — этом православно-русском движении, в котором он состоялся как личность и идеям которого оставался верен всю свою долгую жизнь.

Александр Кошелев родился в Москве, на 1-й Мещанской улице, близ Сухаревой башни, в старинной дворянской семье 9 мая 1806 года (по старому стилю) — в день, когда православная церковь отмечает память святителя Николая Чудотворца. Отец его Иван Родионович получил прекрасное образование, владел несколькими языками. Был адъютантом всесильного графа Григория Потемкина и в чине подполковника вышел в отставку. Историки отмечали гуманное отношение Кошелева-старшего к своим крестьянам и дворовым, за что в Москве его прозвали “либеральным лордом”.

Мать Саши Дарья Николаевна, дочь французского эмигранта Дежардона, рожденная в России и крещенная в православную веру, была женщиной энергичной и начитанной.

Единственный ребенок Кошелевых воспитывался в добрых русских традициях. В раннем возрасте его обучали сами родители. Иван Родионович занимался с сыном русским языком, историей, географией, Дарья Николаевна — французским. В 1822 году юноша поступил в Московский университет. Через год оставил его, но продолжал изучать интересующие его науки у университетских преподавателей. Университет сдружил молодых людей, чьи произведения стали украшением русской литературы: Дмитрий Веневитинов, Владимир Одоевский, братья Хомяковы, братья Киреевские, Александр Кошелев... Их объединяла неутолимая жажда познания мира, влекли к себе религия и философия, наука и искусство, поэзия и политика. В среде этой воистину “золотой” молодежи и зародилось общество любомудров. Поэты-любомудры внесли бесценный вклад в русскую поэзию “золотого века”.

О творческой зрелости девятнадцатилетнего Кошелева свидетельствует его современник Веневитинов: “Я прочел письмо ваше с большим удовольствием и вижу, что древо истинного познания пустило в рассудке вашем глубокие корни... Ваша диалектика очень верна, все ваши доказательства выливаются из одного начала; но мне кажется, что вы потеряли из виду основной закон всякой философии, главную мысль, на которой она должна зиждиться. Если цель всякого познания, цель философии есть гармония между миром и человеком (между идеальным и реальным), то эта же самая гармония должна быть началом всего”.

Уже тогда молодые любомудры выделялись своим кругозором среди сверстников, избравших военную службу. И тогда же в их сердцах зародилось желание служить для пользы Отечества. Начали с малого. Дмитрий Веневитинов, Иван Киреевский, Александр Кошелев, Владимир Титов, Николай Рожалин, Сергей Соболевский поступили в Московский архив Коллегии иностранных дел. Работать с древними документами, летописями, книгами всегда интересно, особенно тем, кого влечёт к себе история своего народа, своей страны. Служба познавательная и неутомительная, два дня в неделю. В свободное время “архивные юноши” продолжали совершенствовать свое образование и трудиться на литературном поприще.

С легкой руки бедокура Соболевского их стали называть “архивными юношами”, а Пушкин закрепил это прозвище в своем “Евгении Онегине”.

...Слух о приезде поэта мгновенно распространился по Москве. К тому же из Михайловской ссылки он привез новые сочинения. В сентябре-октябре 1826 года Александр Сергеевич читал в московских домах “Бориса Годунова”. Восторг и потрясение москвичей невозможно описать!

В то время как первопрестольная столица рукоплескала Пушкину, Александр Кошелев обустраивался в Санкт-Петербурге, поступив по протекции дяди, Родиона Александровича, влиятельного вельможи времен Екатерины II и Александра I, на службу в Министерство иностранных дел. Вскоре в северную столицу перебираются братья Веневитиновы и Хомяковы, а также другие “архивные юноши”.

Здесь друзьям пришлось пережить первое потрясение — в 21 год ушел из жизни Дмитрий Веневитинов, так щедро одаренный поэтическим, философ­ским, музыкальным и живописным талантами. Эта утрата еще более сплотила любомудров, и их дружба длилась всю жизнь.

Круг знакомств Кошелева был широк, но знакомство с надменными вельможами никогда не было для него дороже дружбы. Он на всю жизнь связал себя с писательским братством. “Особенно я любил В. А. Жуковского, который ко мне был очень расположен, вероятно, вследствие того, что друг его А. П. Елагина (племянница Жуковского. — В. А.) меня ему особенно рекомендовала. Чистота его души и ясность его ума сильно к нему привле­кали. По вечерам я встречал у него Крылова, Пушкина, барона Дельвига и других; беседы были замечательны по простоте и сердечности”.

Летом 1831 года Александр Иванович отправляется за границу. Германия, Швейцария, Франция, Англия — все производит на него неизгладимое впечатление. В Веймаре он знакомится с великим Гёте, и в долгих беседах они рассуждают о беллетристике, об искусстве... В Женеве Кошелев встречает знакомых — Степана Шевырева и Сергея Соболевского, и они вместе слушают академический курс лекций: по ботанике у Декандоля, по химии у Деларива и по уголовному праву у Росси.

Жизнь кардинально изменилась после того, как Александр Иванович женился на Ольге Петрово-Соловово и в тот же год приобрел у князя В. В. Долгорукого село Песочное в Рязанской губернии. Дела в имении были в полном беспорядке, поэтому Кошелев вышел в отставку, переехал в имение и серьезно занялся сельским хозяйством. На зиму семья возвращалась в Москву. Интересная деталь: “Мы мало ездили на балы и вечера” (имеются в виду светские увеселения). Предпочтение отдавалось литературным вечерам, устраиваемым в домах Елагиной, Свербеевых и у самого Кошелева. Как он сам заметил, именно там “выказались первые начатки борьбы между зарож­дав­шимся русским направлением и господствовавшим тогда западничеством. Почти единственным представителем первого был Хомяков, ибо и Киреев­ский, и я, и многие другие еще принадлежали к последнему. Главными, самыми исключительными защитниками западной цивилизации были Гранов­ский, Герцен, Н. Павлов и Чаадаев”.

Осенью 1847 года Александр Иванович, как истинный христианин, предложил реформировать отношения помещиков с крепостными. Губернатор не отважился обсуждать этот вопрос без согласования с С.-Петербургом. В ответе на письмо Кошелева министру внутренних дел Л. А. Перовский сообщил, что “Его Величество находит неудобным в настоящее время подвергать это дело на обсуждение дворянства”. Однако “Земледельческая газета” опубликовала в сокращении статью Кошелева “Охота пуще неволи”. Еще до ее публикации рязанские помещики приняли идею земледельца в штыки: “...за это мало четвертовать”. В статье, одной из первых осветившей проблемы крепостничества, Кошелев остроумно заметил: “Одна привычка, одна восточная лень удерживает нас в освобождении себя от крепостных людей. Почти все мы убеждены в превосходстве труда свободного перед барщинскою работою, вольной услуги перед принужденною, а остаемся при худшем, зная лучшее”.

Тогда, в конце 40-х годов XIX века, высшие и средние слои общества не были готовы к радикальным переменам. Единственные, кто был единодушен с Кошелевым, так это братья-славянофилы — просвещеннейшие и образован­нейшие люди своего времени.

В предреформенные годы Кошелев не только выступал на заседаниях комитетов, писал статьи и записки о крепостном праве, но и вместе с Хомяковым давал вольную своим крепостным, открывал школы для крестьянских детей, покупал в Англии сельскохозяйственные машины, построил винокурен­ный завод.

Глубоко справедливым было его утверждение, что славянофилы являлись “самыми усердными поборниками освобождения крестьян”. Поэтому не случайно правительство нашло возможность пригласить для работы в Редакционной комиссии Ю. Самарина, А. Попова и князя Черкасского. В свою очередь, Кошелев в 1858 году единолично составляет весьма объемную записку с обоснованием необходимости уничтожения крепостного права и отправляет ее государю.

Кое-кто из современников винил Кошелева в том, что он не оставил воспоминаний о Пушкине. Ведь почти каждый, кто соприкасался с поэтом, спешил поделиться своими воспоминаниями. Однако публицист, как всегда, верен себе и честен в суждениях: “Пушкина я знал довольно коротко; встречал его часто в обществе; бывал я и у него; но мы друг к другу не чувствовали особенной симпатии”. Как есть — так есть...

Зато к Хомякову Александр Иванович питал искренние дружеские чувства и не предпринимал каких-либо шагов, не посоветовавшись с ним. Знакомство, состоявшееся в юности, переросло в крепкую дружбу, которую они пронесли через всю жизнь.

Среди блистательного пушкинского окружения не было второго такого чело­века, который своими энциклопедическими знаниями превзошел бы Хомякова. Подтверждение этому можно найти в письмах, воспоминаниях и дневниках многих его современников. Кошелев, как никто, ценил его дружбу и сохранил об Алексее Степановиче добрую память как о человеке замечательном “по своему уму и характеру, по своим разнородным способностям и устойчивости... Он не был специалистом ни по какой части, но все его интересовало, всем он занимался; все было ему более или менее известно и встречало в нем искреннее сочувствие. Всякий специалист, беседуя с ним, мог думать, что его именно часть в особенности изучена Алексеем Степановичем...

Не Хомяковым ли указано нашей интеллигенции действие православия на развитие русского народа и на великую будущность?.. Не Хомяковым ли впервые глубоко прочувствована и ясно осознана связь наша с остальным славянством? Не им ли угаданы в русской истории, в русском человеке, и в особенности в нашем крестьянстве, те задатки или залоги самобытности, которых прежде никто в них не видел?..

Все товарищи Хомякова проходили чрез эпоху сомнения, маловерия, даже неверия и увлекались то французскою, то английскою, то немецкою философией... Хомяков, глубоко изучивший творения мировых любомудров... никогда не уклонялся в неверие, всегда держался по убеждению учения нашей православной церкви”.

Благодаря такой личности зародилась школа, переросшая в движение, или сообщество, славянофилов. Людей умных, честных, преданных своей родине. Александр Кошелев стал не просто летописцем, но и проповедником их теорий и взглядов, меценатом и редактором изданий славянофилов. В их литературных салонах звучали горячие споры, диспуты и тихие беседы.

Западникам в лице Белинского, Герцена, Грановского и поддерживав­шего их Павлова не всегда хватало убедительных доказательств для не менее пылких и превосходящих их в знаниях Хомякова, К. Аксакова, И. Киреевского. “За недостатком доводов они осыпали нас насмешками и сильно сердились”, а порой опускались до клеветы. Тогда славянофилам удавалось парировать такие выходки, но после их ухода из жизни до 1917 года и в советское время ряд публицистов и журналистов взяли на вооружение западнические методы и продолжали использовать подобную тактику, “приправив” ее атеизмом.

Правды ради следует напомнить, что Павлов и Чаадаев поддерживали дружеские связи со славянофилами. Немало теплых слов в их адрес сказал Герцен. Более того, “неистовый Виссарион” впоследствии признался: “Явление славянофильства есть факт замечательный, до известной степени, как протест против подражательности и как свидетельство потребности русского общества в самостоятельном развитии”.

Примитивно полагать, что славянофилы призывали к оживлению старины и насаждению ее на тогдашней почве. Они прекрасно знали историю Руси и Европы, признавали все, что служило человеческому прогрессу, и верно оценивали то, что препятствовало ему. Они призывали к сохранению русских традиций, к стяжательству Духа Святаго, призывали не отрываться от корней и веры предков. Славянофилы не отрицали положительных явлений, происходящих на Западе, но боролись с карикатурным и всецелым ему подражанием, с засильем иностранцев и самодуров. “Мы себе никаких имен не давали, никаких характеристик не присваивали, а стремились быть только не обезьянами, не попугаями, а людьми, и притом людьми русскими”, — констатировал Кошелев, отвечая на вопрос своих оппонентов. В свою очередь Хомяков, продолжая развивать мысль друга, говорил: “Я со своей стороны готов принять это название, и признаюсь охотно: люблю славян. В ранней молодости за границами России я был в славянских землях принят как любимый родственник, посещающий свою семью, или потому, что во время военное, проезжая по местам, куда еще не доходило русское войско, я был приветствуем болгарами не только как вестник лучшего будущего, но как друг и брат; или потому, что, живучи в их деревнях, я нашел семейный быт своей родной земли; или потому, что в их числе находится наиболее племен православных, следовательно, связанных с нами единством высшего духовного начала”.

В 1852 году славянофилам общими усилиями удалось выпустить в Москве “Сборник”. Это стало настоящим событием, о котором прослышали в Петербурге. В “Сборнике” ничего страшного, “революционного”, не было — русские писатели писали о русской истории, делились своими взглядами. Однако второй “Сборник”, хотя и не содержал ничего предосудительного, был запрещен, а его авторам не разрешалось что-либо печатать без высшей цензуры.

Но несмотря на запреты, значимость и мнение славянофилов в обществе были весомыми. Не случайно Сергей Соболевский, друг Пушкина, острослов и прежде всего знатный библиофил, помогавший общественным и частным лицам в собраниях их книжных фондов, ратовал за создание в Москве публичной библиотеки. Оттого и обращался к друзьям и надеялся на них. “Главное — составить значительный зародыш. Уломайте Кошелева и Хомякова как людей здешних... Это дело ваше, ибо у меня это сочтут библиоманией, а штука, право, важна. Стыдно в Москве не иметь русских книг в руках право­славных”.

После кончины императора Николая I и падения Севастополя, пока велись дипломатические переговоры на высшем уровне, московские писатели вновь приступили к учреждению очередного журнала. После долгих хождений и проволочек удалось приступить к изданию “Русской беседы”. Редактором и издателем назначили Александра Кошелева. Название журнала да и сами публикации полностью отвечали чаяниям славянофилов. Само слово “славянофилы” приводило петербургских чиновников буквально в ужасное состояние. Часто славянофилов принимали за лихих крамольников. Даже министр просвещения Н. С. Норов, приходящийся Кошелеву внучатым братом, не преминул заметить: “Ничего, продолжайте, как начали, и вы будете иметь во мне защитника. Признаться, я вас шибко боялся — думал, что вы занесетесь Бог весть куда. Нет, ничего. Вас ругают только журналы и газеты — это не беда”. Это ли не повторение нынешней истории? Продажная полузападная печать и сейчас ругает газеты и журналы, придерживающиеся православно-русского направления…

Через год после выхода “Русской беседы” Александр Иванович решил под видом приложения издавать книжки с безобидным названием “Сельское благоустройство”. Главной темой он избрал самый злободневный для крестьянства вопрос — освобождение от крепостного права. За их издание ему пришлось претерпеть немало нападок и словопрений. Одну из записок — “Депутаты и редакционные комиссии по крестьянскому делу”, где он излагает свои взгляды на этот важнейший предмет, Кошелев издал в Лейпциге.

Весть о внезапной смерти Хомякова Кошелев получил по эстафете в деревне и немедленно выехал в село Ивановское Рязанской губернии, где отслужил панихиду над временной могилой друга.

“Огорчение мое было глубокое; я чувствовал, как будто лучшая часть меня отошла из сего мира... Вечная память тебе, благовестителю!”

Шевыреву, находящемуся тогда в Вене, сообщил о смерти близкого друга Погодин. Все, кто знал Алексея Степановича, горько переживали утрату. В ответном письме Степан Петрович призывал и умолял Погодина: “Соберите о Хомякове все, все, все, с чем только соединена его память. Да не будьте так равнодушны. Ведь право стыдно. Умер Киреевский, уже четыре года, и до сих пор не изданы его сочинения. Ведь это нам непростительно. Двигай всех, буди всех, торопи всех. Пусть Хомяков никогда не умирает и всегда будет с нами своею жизнию, умом, сердцем, словом”.

В благотворительных делах Кошелев отличался особой щедростью. Он оказывал денежную помощь Павлову, когда тот возвратился из ссылки, и Ап. Григорьеву и Н. Мельгунову, когда они находились в тяжелом материальном положении. Он не жалел средств на издание сборников, журналов, газет (“Московский наблюдатель”, “Московский сборник”, “Русская беседа”, “Земство”), на издание словаря Вл. Даля и песен, собранных П. Киреевским, помогал И. Аксакову на газету “День”, оказывал помощь болгарам — всего и не перечислишь.

Издатель-редактор первого исторического журнала “Русский архив” П. И. Бартенев писал о своей надежде на то, что “история оценит его (А. И. Коше­лева. — В. А.) заслуги русскому просвещению. Это был неутомимый борец за самобытность русской мысли, горячий друг и честный гражданин”.

Многочисленные знакомства в высшем свете и литературных кругах, образованность, личные и деловые качества снискали Кошелеву добрую славу. Он неоднократно отказывался от должности главного директора (министра финансов) Царства Польского, и только после милостивого приема у Александра II дал согласие. Как бы порадовались Киреевский и Хомяков, что их друг юности заслуженно поднялся на столь высокую ступень и верно служит отечеству!.. Апартаменты Брюлловского дворца в Варшаве стали не только его домом, но и местом работы.

1865-й год, Пасха. Надворный советник Кошелев награжден Звездой и лентой Станислава 1-й степени. Более двух лет Александр Иванович достойно являл себя на этом поприще, но по состоянию здоровья вынужден был подать в отставку.

Из старых друзей Кошелев поддерживал связь с И. Аксаковым, Ю. Самариным и М. Погодиным, “который чрезвычайно много работал и все глубже и глубже проникался духом нашей истории и очень был занят предстоящим съездом славян в Москве”.

В мае 1867 года состоялся съезд славян, приуроченный к первой Этнографической выставке. Первый обед участников съезда проходил у Кошелева — в дружеской домашней обстановке. Следующий обед организовал гостеприимный М. Погодин. Связи славянофилов со славянским миром оказались прочными, годы не ослабили их.

По роду своей деятельности Кошелев часто, особенно в зимние месяцы, бывал в Петербурге. Он любил Москву и другие русские города, но не мог привык­нуть к Петербургу и понять петербуржцев, да и не хотел. Как он отмечал, чиновники различных ведомств ничем не интересуются, и все их существование сосредоточилось “в сфере одной дворцовой жизни. Своим ушам не веришь, и уму кажется непонятным, как люди, прежде и умные, и даже либеральные, могли превратиться в существа и бездушные, и почти бессмысленные”.

Так родилась книга “Наше положение”, которую Кошелев снова издал за границей. Кроме известных “Записок”, публицистическое наследие Кошелева насчитывает 20 брошюр. Будучи известным публицистом, финансистом и агрономом, он пользовался заслуженным уважением в обществе до конца своих дней. Господь даровал ему долгую плодотворную жизнь. Александр Иванович дожил до того времени, когда стали свободно печатать все, что раньше запрещалось.

Похороны друзей — Гоголя, братьев Киреевских, К. Аксакова, Хомякова, расставание с которыми Александр Иванович тяжело переживал, не были такими всенародными, как похороны М. Погодина, Ю. Самарина и его самого. Российская пресса сообщала об их уходе, и провожали их в последний путь при большом стечении народа.

Дело славянофилов не забыто, оно не затерялось в веренице времени и продолжает жить в сердцах русских людей, всех тех, кому дорого свое Отечество, своя вера, свои корни, а значит, и родовая память. В памятной книге среди имен наших славных соотечественников нашлось место и для Александра Ивановича Кошелева. Над нашей страной пронеслось много бурь, принесших русскому народу немало бед и страданий. По крупицам, по частичкам восстанавливается историческая память и отдается дань незаслуженно забытым именам. Прекрасный образ своего соратника сохранил для нас замечательный поэт Иван Аксаков: “Этот живой, рьяный, просвещенный и талантливый общественный деятель и публицист, сильный и цельный духом, необычайно искренний и в своей внешности, и в речах, и поступках — не знавший ни угомона, ни отдыха, ни устали, бодрствовавший на работе до самого последнего часа своей жизни”.

Как писали и пишут некоторые литературоведы, с уходом из жизни славянофилов их дело на том и закончилось. Это мнение не только глубоко ошибочное, но и вредное. Как может закончиться любовь к родине, как может закончиться связь с родной землей и предками, оберегавшими ее? Ручеек славянофильства вытекал из чистого источника и среди мутных и засоренных течений сохранял свою чистоту и прямое направление.

Валерий Алексеев
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты