Главная  >  Экономика   >  Культура хозяйствования   >  Русский капитализм


Капитализм на западе и средневековая Русь ЧастьII

11 октября 2007, 46

Максим Грек и Ермолай-Еразм писали уже во времена Ренессанса и Реформации, давших мощный толчок буржуазной эволюции Европы и мира. Их слова были ответом и проклятием Средневековья наступающему капитализму.

Максим Грек и Ермолай-Еразм писали уже во времена Ренессанса и Реформации, давших мощный толчок буржуазной эволюции Европы и мира. Их слова были ответом и проклятием Средневековья наступающему капитализму, квинтэссенцией которого как экономического строя нельзя не признать банковскую деятельность, основанную именно на ростовщичестве и взимании лихвенных процентов. "Банки и биржа - это капитализм в чистом его виде", - утверждал немецкий социолог Вернер Зомбарт (1859-1941). "Организация кредита в банках, - пояснял он, - проникнута капиталистическим духом в большей степени, чем всякая другая область хозяйственной жизни", так как в банках "воплотился в чистом виде дух нового хозяйства, освобождённый от всех докапиталистических примесей" [52].

Ещё Аристотель в своей "Политике", введя в оборот термин "экономика" (дословно - "домохозяйство", "домострой"), понимал под нею именно натуральное, по преимуществу крестьянское хозяйство. Такое хозяйство, ведущееся ради самостоятельного удовлетворения естественных потребностей в жизненных благах (пище, одежде, жилище и т.д.), греческий мыслитель признавал сообразным природе человека. Напротив, меновое, рыночное хозяйство, преследующее целью получение максимальной прибыли и накопления капитала, Аристотель называл "хрематистикой", считая этот тип хозяйства патологическим отклонением от нормы.

С точки зрения Зомбарта, всякое докапиталистическое хозяйство по цели своей экономической деятельности является потребительским, или расходным хозяйством. В таком хозяйстве "сперва определяются расходы, а в соответствии с ними доходы", то есть "производить нужно столько благ, сколько человек потребляет, он должен получать столько, сколько он отдаёт" [53]. "Идея пропитания" господствовала над умами, побуждая людей работать лишь столько, сколько необходимо для покрытия своих элементарных потребностей. Остальное время посвящалось веселью и созерцанию. В средневековой христианской Европе на различные праздники приходилось от половины до 2/3 дней в году. "С работой не спешат, - пишет Зомбарт о трудовом ритме Средневековья. - Люди совершенно не заинтересованы в том, чтобы в короткое или хотя бы в определённое время произвести или изготовить побольше вещей. Длительность производственного периода определяется двумя моментами: необходимостью хорошо и солидно изготовить предмет и естественными потребностями самого работающего человека. Производство благ есть деятельность живых людей, "переживающих" себя в своём творении; поэтому оно в такой же степени следует органическим законам этих полнокровных индивидуумов, в какой, например, рост дерева или акт рождения у животных определяется в его направлении, цели и мере внутренней необходимостью этих существ" [54].

Иными словами, "до возникновения капитализма в центре всех стремлений и всех забот стоит живой человек". Он - "мера всех вещей" [55]. Совершенно другой характер носит капиталистическая хозяйственная этика. Обратимся снова к Зомбарту: "Каков идеал, каковы центральные жизненные ценности, на которые современный экономический человек ориентируется? И тут мы немедленно же натыкаемся на странный сдвиг в отношении человека к личным ценностям в более узком смысле, сдвиг, который приобрёл решающее значение для всего остального строения жизни. Я разумею тот факт, что живой человек с его счастьем и горем, с его потребностями и требованиями вытеснен из центра круга интересов и место его заняли две абстракции: нажива и дело. Человек, следовательно, перестал быть тем, чем он оставался до конца раннекапиталистической эпохи, - мерой всех вещей…" [56]

Именно тогда, когда не сам человек, а нажива и дело (бизнес) становятся средоточием человеческого существования, важнейшее значение приобретает та либеральная "свобода", о которой много говорилось выше и которую Зомбарт, не прибегая к псевдонаучным эвфемизмам, метко назвал "свободой локтей". "В этой свободе локтей, - говорит он, - заключена, во-первых, формальная свобода - иметь возможность делать или не делать то, что считают необходимым в интересах дела. Не хотят никакого ограничения ни правом, ни обычаем; не хотят никакого ограждения других хозяйствующих субъектов, но хотят иметь право убить конкуренцией всякого другого, если того требует собственный интерес".

Это - свобода экономического убийства - и составляет содержание известного лозунга буржуазного либерализма " laissez faire, laissez passer ". "Во-вторых, - продолжает Зомбарт, - в требовании свободы локтей заключена идея ни с чем не считающейся наживы. С её господством признаётся первенство ценности наживы над всеми другими ценностями. Связей какого бы то ни было рода - нравственных, эстетических, сердечных - больше не существует" [57]. Нажива, выгода, прибыль, ставшие категорическим императивом буржуазной этики, жёстко обуславливают поведение индивида, побуждая его любые отношения между людьми превращать в экономические и переводить их в денежную форму. Так легче выявить и устранить различные сентиментальные примеси, искажающие чистоту конкурентной борьбы за существование.

Интересную интерпретацию докапиталистического и капиталистического жизнеустройств через анализ присущих им социальных взаимосвязей даёт в своём классическом труде "Общность и общество" (1887) Фердинанд Тённис. Общность ("гемайншафт") является, согласно Тённису, естественным образованием, общество ("гезельшафт") - искусственным. "Естественные единства" складываются на основе непосредственных взаимоотношений людей: родственных (род, семья), соседских (община), профессиональных (цех, гильдия), духовных (приход, братство, церковь). Однако, по убеждению Тённиса, "все эти многосложные образования содержатся в идее семьи как наиболее всеобщего выражения реальности общности и из неё проистекают". Поэтому глава семейства и хозяин дома занимает в этой социальной системе ключевое место. В "естественных единствах" выходящих за рамки кровнородственной семьи роль "отца" может выполнять барин-помещик, государь, пастырь и т.д. При этом "отношения между общиной и господами, и уж тем более между общиной и её товарищами, основаны не на контрактах, а, как в семье, на взаимопонимании". В подобном патриархальном обществе огромное значение приобретает связь поколений, преемство между ними, обычай и традиция. Понятие родины, земли предков, земли-кормилицы, земли-матери служит здесь выражением пространственно-временного единства человеческой общности, её органической включённости в систему мироздания. Перенесение архетипов семейных отношений на космический порядок составляет сущность религии, которая оказывается наиболее полным и ёмким воплощением традиционного общества.

По мере перехода "от всеобщего домашнего хозяйства ко всеобщему торговому хозяйству", "от господства земледелия к господству промышленности" происходит разложение "гемайншафта". Домашнее натуральное хозяйство сменяется рыночным, земледелие и кустарные промыслы не выдерживают конкуренции с промышленностью мегаполисов, феодальный порядок личной зависимости и патриархальных отношений уступают место безличному бюрократическому государству, религия как регулятор социальной жизни и источник морали вытесняется наукой. Рыцарь, пахарь и священник капитулируют перед торговцем, банкиром и адвокатом. Связь между людьми по типу "кровь и почва" заменяется связью формально-юридической, преобладающими становятся взаимоотношения торгового обмена, общество превращается в "совокупность контрактов". "Рациональное, научное и свободное право, - полагал Тённис, - стало возможным лишь благодаря действительной эмансипации индивидуумов от всех семейных, территориальных и городских уз, от предрассудков и верований, от унаследованных традиционных форм, привычек и обязанностей. И именно она вела к упадку созидательного и благотворного общностного домохозяйства в деревне и в городе, к закату земледельческой общины… То была победа эгоизма, дерзости, лжи и притворства, торжество сребролюбия, честолюбия и тяги к наслаждению, но, кроме того, также и несомненная победа созерцательной, ясной и трезвой сознательности, благодаря которой учёные и образованные слои отваживались вмешиваться в дела божественные и человеческие".

Поскольку в рыночном обществе ("гезельшафт") "жизнь понимается как сделка", требующая тщательного подсчёта выгод, прибылей и издержек, то важнейшее значение в подобном жизнеустройстве приобретает логико-математические, рациональные методы мышления. Таким образом, между капиталистическим хозяйством, формально-юридическим правопорядком и рациональной наукой современного индустриального общества существует прямая зависимость [58].

Идеи Тённиса о соотношении структур традиционного аграрного и современного индустриального общества получили развитие в трудах крупнейших социологов и экономистов XX столетия. Вслед за Тённисом и Макс Вебер противопоставлял "легальный" (рационально-бюрократический) и традиционный (докапиталистический) тип господства: "Традиционное господство основано на вере не только в законность, но даже в священность издревле существующих порядков и властей… Чистейшим типом такого господства является, по М.Веберу, патриархальное господство, характерное, в отличие от легального, для тех обществ, которые предшествовали современному буржуазному обществу. Союз господствующих представляет собой гемайншафт: тип начальника - "господин", штаб управления - "слуги", подчинённые - "подданные", которые послушны господину в силу пиетета. Вебер подчёркивает, что патриархальный тип господства по своей структуре во многом сходен со структурой семьи" [59]. "В сущности, семейный союз есть клеточка традиционных отношений господства", - писал он [60].

Дальнейшее теоретическое обобщение и углубление этих идей шло по пути исследования перехода от феодального "гемайншафта" к капиталистическому "гезельшафту" как процесса всесторонней рационализации, логике которого подчинялось изменение и хозяйственных практик, и этических норм, и политических институтов. Так, Зомбарт считал родовым признаком "капиталистического духа" стремление к "абсолютной рационализации" во всех сферах жизнедеятельности [61]. По мнению американского экономиста Йозефа Шумпетера, "именно капитализм, - а не просто экономическая деятельность вообще, - был в конечном итоге движущей силой рационализации человеческого поведения". Происходило это так: "Капиталистическая практика превращает деньги в инструмент рациональной калькуляции прибыли и издержек, над которой монументом высится бухгалтерский учёт по методу двойной записи… Изначально представляя собою продукт эволюции экономической рациональности, расчёт прибылей и издержек, в свою очередь, оказывает обратное воздействие на эту рациональность; постепенно совершенствуясь и беря на вооружение количественные категории, он мощно продвигает вперёд логику предпринимательства. И когда эта логика, метод или установка достигает определённого уровня развития, или квантифицированности, применительно к экономической области, она начинает распространяться дальше, подчиняя себе, т.е. рационализируя орудия труда человека и его представления, приёмы врачевания, картину мироздания, взгляды на жизнь - рационализируя всё, включая его идеалы красоты, справедливости и духовные запросы…" [62]

Согласно М.Веберу, капиталистическое хозяйство является наиболее полным воплощением формально-рациональных принципов в экономической сфере. "В конце концов, - заключал он, - создателями капитализма были: рациональное постоянное предприятие, рациональная бухгалтерия; рациональная техника, рациональное право…" [63]. Но при этом Вебер сделал важное уточнение, объясняющее связь экономических и политических аспектов капиталистической модернизации: "Современная рационализация права, - писал он, - является продуктом двух сил, действующих бок о бок. С одной стороны, капитализм, заинтересованный в строго формальном праве и судебной процедуре… С другой стороны, рационализм чиновничества в абсолютистских государствах вёл к заинтересованности в кодифицированных системах и однородном праве… Ни одна современная правовая система не возникла при отсутствии одной из этих двух сил…" [64]

Итак, капитализм и бюрократии стали создателями "правового общества", воплощающего либеральный идеал. "Капитализм и бюрократия обрели друг друга и крепко друг с другом срослись", - считал Вебер. История Европы в Новое Время описывается им, как "неудержимый марш бюрократии", процесс, представляющий собой "недвусмысленный критерий модернизации государства", подобно тому, как продвижение к капитализму служит критерием модернизации общества [65].

Тесно связанными и взаимообусловленными процессами считал накопление капитала и "накопление власти", т.е. укоренение бюрократических дисциплинарных технологий управления, французский историк-структуралист Мишель Фуко. При этом, как утверждал Фуко, противоречие между бюрократическим контролем и буржуазными свободами кажущееся и поверхностное, ибо "реальные, телесные дисциплины образуют фундамент формальных, юридических свобод". "Эпоха Просвещения, открывшая свободы, изобрела и дисциплины", - подчёркивал он [66]. Бюрократия, полиция, тюрьма, казарма, всеобъемлющий надзор и контроль как за внешним поведением человека, так и за его внутренним миром, - всё это изобретения Нового Времени, эпохи капитализма.

На феноменальный рост и метастазирование бюрократических структур в обществе, только что избавившемся от феодального гнёта и провозгласившем каждого индивида свободным и независимым, впервые обратил внимание ещё в середине XIX века французский политолог Алексис де Токвиль (1806-1858). В книге "Старый порядок и революция" он попытался осмыслить парадоксальное явление: чем более радикально порывало общество с прежним средневековым жизнеустройством, с его показавшимися вдруг невыносимыми ограничениями личной свободы - монархической властью, церковным авторитетом, патриархальной семьёй, традиционными моральными нормами и табу, - тем сильнее опутывала одинокого человека густая паутина законов и регламентов, тем многочисленнее становился управленческий аппарат и изощрённее административные техники.

Токвиль увидел, что Великая французская революция 1789 г. в действительности явилась не более чем завершением процесса централизации управления, начатом и достигшем апогея ещё при Людовиках. Королевская власть, стремясь быть просвещённой и современной, уничтожала автономные учреждения средневековых провинций (Бургундии, Нормандии, Бретани и т.д.), упраздняла элементы самостоятельности сословий и разделения властей в виде корпоративных привилегий, не замечая, что уничтожает вместе с ними и свою собственную опору. Замена прежних феодальных государственных институтов бюрократическими не принесла народу желанной свободы. Чиновничество оказалось гораздо более чуждо духу свободы и независимости, нежели аристократия. "Навсегда останется заслуживающим сожаления то обстоятельство, что мы, вместо того, чтобы подчинить дворянство господству законов, совершенно уничтожили его и вырвали с корнем, - указывал Токвиль. - Этот акт лишил нацию одного из необходимых элементов её существа и нанёс свободе такую рану, которая никогда не заживёт…" Ибо, по его мнению, "дворянство не только в своей среде воспитывает мужественные нравы, но своим примером усиливает их также в других классах" [67], что является необходимым условием гражданской свободы. "Раз народ уничтожил в своей среде аристократию, он как бы сам собою стремиться к централизации", - утверждал Токвиль [68].

В результате процессов начавшихся при Старом порядке и завершившихся Великой революцией во Франции сложился "такой общественный строй, при котором нет другой аристократии, кроме чиновничества, при котором единая и всесильная администрация правит государством и опекает частных лиц" [69].

Важным моментом в книге Токвиля являлось также установленная им тесная связь процесса бюрократической централизации с процессами возвышения буржуазии, развития капиталистических отношений и политической демократизации. "В обществах демократических, - писал он, - где нет ничего прочного, каждый ежеминутно терзается страхом быть оттеснённым вниз и страстным желанием подняться повыше; и так как деньги, став главным признаком, разделяющим людей и отличающим их друг от друга, в то же время приобрели необычайную подвижность, преобразуют общественное положение людей, возвышая или принижая семьи, - в таких обществах не существует почти никого, кто не был бы вынужден делать отчаянные и постоянные усилия с целью сберечь или приобрести деньги. Таким образом, желание богатства во что бы то ни стало, искание прибыльных афер, страсть к барышу, погоня за благосостоянием и материальными наслаждениями являются в таких обществах самыми обычными страстями…" Разобщённые экономической конкуренцией друг с другом граждане оказываются бессильны перед единственной сплочённой силой в обществе - бюрократией. Бюрократическая государственная машина становится всемогущей и подавляет слабые ростки свободы и гражданского самосознания, поощряя лишь низменные инстинкты алчности и стяжательства, которые исключают возможность какой-либо устойчивой общественной солидарности между людьми [70].

Спустя столетие после опубликования книги "Старый порядок и революция" Карл Поланьи дополнил объяснение парадокса Токвиля весьма существенным соображением о принципиальной противоестественности рыночного общества. Если "создание свободных рынков вовсе не устранило необходимость контроля, регулирования и вмешательства, а как раз невероятным образом увеличило их масштаб", то, считал Поланьи, это произошло по той простой причине, что система свободно-рыночных отношений носила с самого начала совершенно искусственный, насильственно навязанный обществу характер [71]. Вырвав человека из естественной семейной, общинной, народной среды, разрушив эти органические единства ради превращения его в изолированный атом и свободно отчуждаемый рыночный товар, капиталистическая система должна была прилагать недюжинные усилия, чтобы поддержать жизнеспособность выращенного в научных лабораториях общества-Левиафана. Мощные государственные структуры, разветвлённый бюрократический аппарат, построенный на научно-рациональных принципах, обеспечивают существование популяции хомо экономикус, которая не смогла бы выжить вне искусственно создаваемых условий наибольшего благоприятствования.

Итак, искусственная конструкция - идея саморегулирующейся рыночной системы (аналог самодвижущейся ньютоновской вселенной) - лежит в основе капиталистического общества. Происходящее при внедрении этой системы превращение в предмет свободной купли-продажи рабочей силы, земли и денег представляет собой самую значительную и самую загадочную социальную мутацию со времени зарождения человеческой цивилизации [72]. Ни рабочая сила, труд, то есть сам человек; ни земля, то есть природа; ни деньги как мера покупательной стоимости по самой своей сущности не могут служить товарами, и бытование их в этом качестве не свойственно ни одному хозяйственному укладу, кроме капитализма. Они не производятся для продажи, а являются либо Божьим даром (человек и природа), либо абстрактной мерой количества (деньги) [73], и вместе составляют необходимые предпосылки существования сложного общества.

Натуральная экономика Средневековья вполне обходилась без купли-продажи самих основ воспроизводства жизни. Аграрный тип хозяйства забирал у природы лишь то, что могло быть возвращено или восстановлено естественным путём. Иное дело саморегулирующийся рынок, он засасывает в свою пасть и человека, и природу, чтобы извергнуть обратно горы промышленного мусора и социального шлака. По идее идеологов либерализма, рыночная экономика представляет собой утопию замкнутой равновесной системы, приносящей прибыль в каждом цикле (без прибыли всё это теряет смысл), но в этом случае она должна бы быть машиной с КПД более 100 %, то есть чем-то вроде вечного двигателя (так примерно и мыслил свою вселенную Ньютон). Однако такие системы есть либо чистая фикция, так как противоречат фундаментальным законам мироздания (например, второму закону термодинамики, закону сохранения энергии и вещества, и т.д.), либо они должны иметь внешний источник питания. По знаменитому выражению Михайлы Ломоносова, "ежели где убудет, то умножится в другом месте". Этот закон, как считал Ломоносов, имеет универсальный характер, и странно, что именно к рыночной экономике его тщательно избегают прилагать. Однако если, согласно рыночным постулатам, капиталистическая система в целом и все её подсистемы вплоть до отдельных субъектов рынка прибыльны (те, которые не приносят прибыли, отмирают), то где-то кто-то и в чём-то неизбежно терпит убыток. Именно поэтому рыночный механизм нуждается в постоянном притоке извне человеческих и природных ресурсов и расширении физического и социального пространства для свалки своих отходов [74]. В качестве резервуара человеческого и минерального сырья выступали на протяжении истории капиталистического хозяйства Запада то заморские колонии, то страны "третьего мира", то собственные трудящиеся массы - крестьяне и рабочие.

Как заметил ещё Мальтус, производство обычных товаров подчиняется рыночным законам ("арифметической прогрессии"), тогда как "производство" людей и природных благ подчиняется нелинейным закономерностям. Потому-то превращение в товар человека и земли вызывает невероятные экологические и социокультурные диспропорции, порождает широко известные по марксистской критике капитализма феномены эксплуатации и отчуждения. Однако степень эксплуатации человека в индустриально-капиталистическом обществе, как это блестяще показал А.С.Панарин, отнюдь не исчерпывается присвоением неоплаченного рабочего времени. Дегуманизация проникает в самую ткань человеческого существования, омертвляя живую, органическую первооснову бытия, убивая космический Эрос, спонтанно-творческую пульсацию жизни. Дело в том, что "промышленность, и капиталистическая, и социалистическая, добывала свой человеческий материал из недр совсем другой культуры. Подобно тому, как в физическом отношении современная энергетика питается продуктами превращённой органики далеких геологических эпох - углём, нефтью и газом, которых ныне природа уже не производит, современная цивилизация питается человеческой энергетикой, источники которой принадлежат прошлому" [75].

В капиталистическую индустриализацию, в процесс "первоначального накопления" был авансирован огромный социальный капитал, созданный в недрах традиционного средневекового общества. Крестьянин, воспитанный в патриархальной семье и в общине, выросший в непосредственном соприкосновении, в литургическом сотворчестве с живой природой, с Землёй-Матушкой, привык отдавать больше, чем брать. Особенно в России, с её скудной почвой и суровым северным климатом, земля вознаграждала мужика значительно меньше трудозатрат, научая искусству дарения. Бесплодная и бессмысленная, с рыночно-капиталистической точки зрения, жизнь великорусского пахаря давала ему нечто большее, чем прибыль, - ощущение сыновства Земли-Матушки, родства с природой и с окружающими людьми, отношения с которыми также строились на принципе дара. Созвучие крестьянского мироощущения с евангельской этикой жертвы и дарения позволило средневековой Руси стать Святой Русью.

Между тем на Западе принцип дара - "безумие для эллинов, соблазн для иудеев" - был опорочен и отвергнут рационализмом флорентийских менял, давший жизнь двойной бухгалтерии, физике Ньютона, философии Локка и политэкономии Адама Смита. Век Просвещения, век XVIII, стал эпохой решающих побед буржуазной идеологии в Европе и начала промышленной революции. Средневековый Старый порядок должен был пасть и стать сырьём для переработки в новую рыночно-капиталистическую цивилизацию…

[52] Зомбарт В. Народное хозяйство Германии в XIX и в начале XX века. М., 1924. С. 118, 103.

[53] Зомбарт В. Современный капитализм. Т.1. Полутом. 1. М.-Л., 1931. С. 43.

[54] Там же. С. 48-49.

[55] Там же. С. 43.

[56] Зомбарт В. Буржуа: Этюды по истории духовного развития современного экономического человека. М. 1994. С. 131.

[57] Там же. С. 140-141.

[58] Тённис Ф. Общность и общество. Основные понятия чистой социологии. СПб., 2002. С. 39, 54, 86, 207-208, 319, 344-345, 354, 378-380 и др.

[59] Гайденко П.П., Давыдов Ю.Н. История и рациональность: Социология Макса Вебера и веберовский ренессанс. М., 1991. С. 83.

[60] Там же.

В афористической форме эту идею выразил один из героев О.Бальзака: "Отрубив голову Людовику XVI, Революция отрубила голову всем отцам семейства" (цит. по: Фуко М. Интеллектуалы и власть. М., 2002. С. 277).

[61] Зомбарт В. Буржуа. С. 138-139.

[62] Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. М., 1995. С. 173-176.

[63] Вебер М. История хозяйства. Пг., 1923. С. 176-177.

[64] Цит. по: Бусова Н.А. Модернизация, рациональность и право. Харьков, 2004. С. 37.

[65] См.: Там же. С. 39, 50.

[66] См.: Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999. С. 323-326.

[67] Токвиль. Старый порядок и революция. 3-е изд. М., 1903. С. 129.

[68] Там же. С. 77.

[69] Там же. С. 187.

[70] Там же. С. 15-16.

[71] Поланьи Карл. Великая трансформация… С. 152-162.

[72] Поланьи Карл. Великая трансформация… С. 82-91, 183-221.

[73] Ткань можно измерять в метрах, картофель - в килограммах, их же меновая стоимость будет измеряться в деньгах. Трудно представить, чтобы кто-нибудь продавал, а кто-нибудь покупал метры или килограммы отдельно от картофеля и ситца. Это отдаёт абсурдом. Между тем, купля-продажа денег отдельно от их потребительного содержания является обыкновенным (и очень прибыльным) делом…

[74] См.: Кара-Мурза С.Г. Истмат и проблема Восток-Запад. М., 2001. С.191-211.

[75] Панарин А.С. Православная цивилизация. М., 2002. С. 94.

Русские и капитализм

Глава из книги

Источник в интернете:

http://www.voskres.ru/idea/dronov4_printed.htm

"Русское Воскресение" Иван Дронов
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты