Главная  >  Наука   >  История   >  История России   >  Кризисы переходных периодов   >  Перестройка и распад СССР


Горбачев и перестройка

11 октября 2007, 379

Ощущение глубокого внутреннего кризиса охватило все слои советского общества. Несмотря на внешнеполитические успехи, возможности дальнейшего развития были исчерпаны.

Как бы не относиться к личности М.С.Горбачёва, перестройка как великое и судьбоносное событие конца 20-го века не была (да и не могла быть) субъективной прихотью последнего генсека КПСС, но являлась объективным результатом всего предшествующего развития советской империи, которая в конце 70-х годов оказалась в очень затруднительном положении.

Ощущение глубокого внутреннего кризиса охватило все слои советского общества. Несмотря на внешнеполитические успехи, возможности дальнейшего развития были исчерпаны. В морально-идеологическом плане советский коммунизм был давно мёртв и внутренняя стабильность советской империи, как на своём последнем аргументе, в сознании миллионов её подданных держалась исключительно на признании громадности её внешней военно-хозяйственной мощи. (С этой стороны, можно предположить, что последняя афганская авантюра была предпринята советским руководством не столько по военно-стратегическим соображениям, сколько по идеологическим.)

Однако к 1980-ому году все внутренние ресурсы – человеческие, природные и индустриально-хозяйственные были израсходованы – и привычный путь экстенсивного увеличения имперского могущества был уже невозможен.

Нельзя сказать, что в высших сферах правящей номенклатуры не было понимания всей серьёзности идущих кризисных процессов. Во всяком случае, андроповское КГБ, сознавая всю глубину системного кризиса, задолго до перестройки стало разрабатывать различные варианты его преодоления. Под секретным патронажем КГБ в некоторых партийных и научно-экономических ведомствах начали создаваться группы разработчиков новых путей. Например, КГБ-шное прошлое Гайдара и Чубайса общеизвестно (см. «Стрингер», №2, 2002г., исследования Олега Греченевского и др.). А сколько ещё подобных «прорабов перестройки» паслось под кровом андроповского клана? – Им несть числа. О громадной роли кагебешников в создании главных структур криминального «капитализма» откровенно писал русский американец Павел Хлебников (не за то ли и был убит?).

Тем не менее, выбор, стоящий после смерти Брежнева перед руководством стагнирующей империи, был чудовищно труден. По сути дела имелось только два варианта (и как оказалось, оба одинаково проигрышных): или же вернуться к какому-то модернизированному варианту сталинской модели (было ясно, что к чистому сталинизму вернуться уже невозможно), или же встать на путь постепенной либерализации, именуемой перестройкой.

Первый вариант безуспешно попытался реализовать Андропов сразу же после смерти Брежнева. Неудача этого варианта вылилась в некую историческую пародию на реальную сталинскую модель. Но иначе и быть не могло. Ибо как материальные, так и идеологические ресурсы, которые имелись у сталинского режима были давно израсходованы…

В этой связи, исторической заслугой Горбачёва является то, что он, несмотря на свою косвенную принадлежность к андроповскому клану, сумел осознать бессмысленность и полную неосуществимость реставрации какого-то обновлённого сталинизма. Ибо нетрудно было предвидеть, что чрезмерное ужесточение внутреннего режима громадной разнородной империи (например, одно только широкое и усиленное внедрение методов андроповских следователей «Гдляна и Иванова»), - с давно уже укоренившимися местными номенклатурными кланами и повсеместного сращения номенклатуры с торгово-распределительной мафией, - могло бы привести к такому кровавому и хаотическому распаду, по сравнению с которым всё последующее развитие событий показалось бы сущим пустяком…

Впрочем, большого пространства для выбора – да и времени тоже – у Горбачёва имелось не так уж и много. Как руководитель советского государства, впервые после Ленина обладавшим настоящим гуманитарным образованием, а значит и способностью целостного понимания стоящих перед страной задач, - недаром Сталин в своей кадровой политике тщательно избегал людей с гуманитарным образованием, всегда предпочитая узких специалистов, - он понимал, что система нуждается в серьёзных реформах, без которых дальнейшее развитие экономики и сохранение военной мощи было бы решительно невозможно.

Горбачёв понимал (и откровенно говорил об этом в своих речах), что принудительно-мобилизационный или экстенсивный путь развития советской индустриальной системы себя полностью исчерпал и жизнь требует поиска новых путей (по его выражению «нового мышления»). Поэтому является неслучайным тот факт, что самым первым лозунгом горбачевской перестройки был призыв к «ускорению» и «интенсификации» научно-технического прогресса, провозглашённый уже на апрельском пленуме ЦК КПСС 1985г..

Строго говоря, идея эта была андроповской, но после неудачи с мобилизацией административных ресурсов дряхлеющего тоталитаризма Горбачёву пришлось обратиться за помощью к «человеческому фактору», а затем и к идее «социализма с человеческим лицом». Однако подобное обращение было неизбежным образом связано с некоторыми либеральными послаблениями, т.е. с допущением таких элементов свободы, которые делают возможным диалог власти с обществом.

Именно поэтому очень быстро лозунг «ускорения» стал неразрывно сочетаться с лозунгом «гласность», вскоре образуя известный идеологический слоган: «гласность и перестройка».

С самых первых шагов своей перестройки Горбачёв искал поддержки своей политики в среде так называемой «советской общественности» и прежде всего тех её слоях, которые уже давно жаждали перемен…

Но можно задаться одним ретроспективным вопросом, к какой конкретной разновидности этой общественности мог бы обратиться бывший генсек, рассчитывая на какую-либо более или менее активную поддержку? Например, мог ли он обратиться (если бы даже сильно захотел) к советскому рабочему классу, состоящему в первом и во втором поколении на две трети (как минимум) из бывших раскулаченных крестьян.

Однако как неоспоримо подтвердили прошедшие два десятилетия постсоветского лихолетья советско-русский рабочий класс невозможно было разбудить к социальной активности никакими силами. Ни грабительская приватизация, ни искусственный паралич промышленности, ни иные живодёрские эксперименты были не способны вызвать сколько-нибудь внятной общественной реакции со стороны «пролетариата», спешно мобилизованного из социально изнасилованной русской деревни.

Тем не менее, попытки опереться на рабочий класс у Горбачёва были. Но не введение выборности директоров, ни существенное расширение прав «советов трудовых коллективов», ни другие побуждения к хозяйственному самоуправлению не могли преодолеть порождённую годами террора социальную апатию и разобщенность в рабочей среде. (Трагедия советского рабочего класса заключалась в том, что он не осознавал себя самостоятельным общественным классом, но по сути своей являлся всего лишь подневольным придатком индустриальной системы.)

Таким образом, вся совокупность объективных обстоятельств тех лет побуждали Горбачёва опереться на советскую городскую интеллигенцию, которая со времён ещё хрущёвской «оттепели» проявляла оппозиционные настроения и была потенциально готова к активному выражению своей оппозиционности (при создании, разумеется, соответствующих благоприятных условий).

Обычно эту оппозиционную или диссидентствующую интеллигенцию именуют «шестидесятниками» и, как правило, огульно отождествляют с либералами чисто западнического направления типа Б.Окуджавы, А.Галича, Е.Евтушенко, А.Сахарова, В.Некрасова, В.Аксёнова, Амальрика, С.Ковалёва, Г.Якунина и т.д.

Однако это не так. Несмотря на доминирование в среде «шестидесятников» либеральных и правозащитных идей, среди них – и почти сразу с начала 60-х годов – имелось направление, условно говоря, русской патриотической направленности. Например, из открыто оппозиционных деятелей поколения шестидесятников можно упомянуть: В.Солонёва, В.Осипова, И.Огурцова, Л.Бородина, И.Шафаревича, А.Солженицына (несмотря на всю его идейную двусмысленность); из когорты писателей «деревенщиков» всем известны такие имена как: В.Солоухин, В.Шукшин, В.Астафьев, В.Распутин, Василий Белов, скульптор Вячеслав Клыков, художник И.Глазунов и многие другие.

Вообще говоря, тот довольно многочисленный слой советской интеллигенции, к которой – волей или неволей – обратился Горбачёв за неформальной общественной поддержкой был весьма и весьма неоднороден, причём не только по своим чисто мировоззренческим симпатиям, но и по своей этнокультурной основе.

Грубо говоря, советская интеллигенция делилась на две части. Первая и численно большая часть принадлежала к новой советско-русской интеллигенции преимущественно индустриального или узкотехнического профиля. Другая, меньшая, но значительно более влиятельная часть принадлежала к советской интеллигенции гуманитарного профиля, в которой с самого начала советской системы значительную долю составляли русскоязычные евреи. Последняя в своём подавляющем большинстве проживала в столице (или крупных городах) и обслуживала идеологические нужды тоталитарного режима в качестве особо доверенных знатоков марксистско-ленинского «тайного знания».

Разумеется, между этими частями никакой строгой границы не существовало. В целом же в наиболее мыслящем и активном слое советской интеллигенции, - т.е. в обоих её составных частях «физиков и лириков», - издавна господствовали расплывчатые оппозиционные идеалы, идеи и идейки самого причудливо смешанного содержания.

Именно эту смутную амбивалентную оппозиционность, легко колеблемую между каким-то виртуальным или придуманным «западничеством» и невразумительным «почвенничеством» нетрудно было использовать в качестве дополнительных козырей в политической борьбе тех лет между группировкой номенклатурных «консерваторов» и номенклатурных «либералов».

Однако, чтобы получить поддержку со стороны активных слоёв советской интеллигенции необходимо было сделать ряд либеральных уступок, главнейшей из которых являлась принципиальная отмена политических репрессий за «пропаганду и агитацию» и отмену действия соответствующих статей уголовного кодекса (т.е. ст.ст. 70 и 72 УК РСФСР). Без этой отмены нечего было и думать о завоевании какого-либо серьёзного доверия со стороны политизированных слоёв интеллигенции.

(Неслучайно поэтому, в самый первый период перестройки довольно интенсивно имела хождение байка о том, что перестройка является всего лишь наживкой, с помощью которой органы хотят вывести на чистую воду всех недовольных режимом…)

Было ясно, что одних лишь откровенных (но туманных) разговоров на тему реформ по телевизору или же демонстративных выходов «в народ» (как бы почти без охраны) было недостаточно, чтобы завоевать доверие со стороны оппозиционной интеллигенции, воспитанной со времён хрущёвской «оттепели» на традициях самиздата и слушании зарубежных радиостанций.

И Горбачёв, сам являясь типичным «шестидесятником» провинциального разлива, решается на серьёзные либеральные уступки. Гуманитарное образование последнего коммунистического руководителя позволяет ему интуитивно предчувствовать полную изжитость тоталитарной системы и быстрое приближение её конца, в случае игнорирования каких-то спасительных перемен.

Многие сейчас, по прошествии двух десятилетий с момента начала перестройки, как-то сильно подзабыли, а может быть уже не знают и вовсе, что в конце брежневско-андроповской эпохи не только в среде диссиденствующей интеллигенции, но и в широких слоях простого народа накопилось страстное ожидание неких давно чаемых перемен, и горбачёвская перестройка воспринималась всем обществом как желанное и радостное событие, способное существенно изменить жизнь к лучшему.

(Правда, это туманное «лучшее» каждый слой советского общества понимал по своему, в силу ли своей добропорядочности или испорченности.)

И Горбачёв решается, если не юридически, то фактически, отменить действие политических статей. Может быть, ни одно событие ранней перестройки не было чревато самыми серьёзными последствиями как это в целом малозаметное (так сказать, со стороны) решение Горбачёва. Часто это событие даже выпадает из хроник той эпохи…

В самом деле, относительная малочисленность политзеков, их как бы элитарно диссидентский состав, хотя и жёсткий, но достаточно выборочный характер репрессий в конце брежневской эпохи, могут легко ввести в заблуждение неискушённого наблюдателя, чисто формально изучающего этот отрезок советской истории.

Но в действительности умеренность политических репрессий вовсе не свидетельствовала о политической умеренности существовавшего тогда тоталитарного режима, но лишь выявляла реально сложившееся состояние советского общества.

Испытав на себе все ужасы массового террора с самого 1917 года и вплоть до смерти Сталина, советское общество последнего (третьего) поколения выработало в себе такую конформистскую гибкость и покорность, что системе уже не было нужды применять крайние меры.

Репрессивный аппарат в лице андроповского КГБ лишь в воспитательных целях, для примера и острастки, сажал иногда слишком непонятливых граждан. Причём, сажал не только за их настырную непонятливость, но и в назидание другим гражданам, чтобы они помнили, что «органы» никуда не делись и недаром едят свой кагебешный хлеб…

Массовое освобождение политзеков с конца 1986г. и до февраля 1987г., - хотя и оформленное в виде индивидуального или коллективного «помилования» (завершающий акт – указ Президиума ВС РСФСР от 14 февраля 1987г., сообщивший о помиловании 140 политзаключённых), - означал, что соответствующие репрессивные статьи (прежде всего статья 70 УК РСФСР) де факто отменяются и, следовательно, некогда грозные органы КГБ лишаются своего самого главного оружия в борьбе против спонтанного вызревания в обществе каких-либо внесистемных оппозиционных сил.

В целом было освобождено около 400 политзаключённых, но громадный знаковый смысл этого события был очень скоро правильно воспринят в широких слоях советской общественности (особенно среди шестидесятников), для которой КГБ превращалось в своеобразного «бумажного тигра», на которого можно было не обращать никакого серьёзного внимания, одновременно подвергая самой беспощадной (и при этом совершенно безопасной для себя) критике.

Все последующие этапы перестройки были по сути дела результатом этого судьбоносного события, ибо в короткое время с самого начала 1987 года и до конца 1988г. стали беспрепятственно создаваться множество «неформальных» общественных структур и враждующие номенклатурные группировки («консерваторы» и «реформаторы») получили возможность напрямую обращаться ко внесистемной политизированной общественности и уличным методам политической борьбы.

С фактической отменой репрессивных политических статей Горбачёв вольно или невольно легализовал (пусть и в ограниченных пределах) настоящую свободу слова и дискуссий. Впервые после Октября 1917 года появилась реальная возможность безнаказанной устной и письменной пропаганды! И этой возможностью незамедлительно воспользовались все заинтересованные лица и социальные группировки, прежде всего поколение шестидесятников всех мастей и направлений…

Наконец-то появилась возможность выговориться и открыто сказать то недосказанное, что не удалось сделать ещё в первую хрущёвскую «оттепель».

В жаркое лето 1988г., - вслед за показом в 1987г. глубоко пророческого кинофильма «Холодное лето 1953г», - на Пушкинской площади (как правило, на углу Тверского бульвара) образовался бурлящий и перманентно действующий политический Гайд-парк. Каким-то непостижимо стремительным образом образовавшиеся в течение 1987 года многочисленные неформальные объединения политизированных шестидесятников и примкнувшей к ней московской интеллигенции обрели в этом уличном дискуссионном клубе что-то вроде испытательного полигона, на котором был опробован и «переведён» на язык массового сознания (точнее сказать – подсознания) весь незатейливый спектр шестидесятнических идей, доктрин и идеологических мифов, которые затем имели активное хождение на протяжении всей перестройки, и также в постперестроечный период…

(Впрочем, к настоящему времени весь идейный ресурс этих перестроечных доктрин уже полностью исчерпан.)

По началу московским властям пушкинская политтусовка доставляла немало хлопот. В виду того что крутые карательные меры были запрещены (иначе бы эту инициативу пресекли незамедлительно), для посильного контроля над самочинным сборищем «органам» приходилось мобилизовывать много своих переодетых сотрудников, которые обычно располагались своеобразными шпалерами по периметру толкучки на ближайших парапетах или иных возвышениях.

Этих дежуривших кагебешников, - как правило, молодых людей крепкого телосложения и спортивного вида, - было очень легко узнать по каким-то хмурым и напряжённым выражениям лиц, на которых словно бы было написано: «дали б нам волю, показали бы мы вам, где раки зимуют или птички поют на Колыме». Но, увы, дежурившим «товарищам» приходилось с бессильной злобой наблюдать за этим бардаком и про себя проклинать либеральную нюню Горбачёва. 1\

Сами кагебешники обычно не вторгались в толкучку, чтобы пресечь выступление какого-нибудь чересчур вредного оратора. Разве что иногда содействовали и помогали милицейскому наряду, безуспешно пытавшемуся порой выловить наиболее зарвавшихся крикунов из этого бурлящего муравейника.

Однажды мне немного досталось от этих бдительных наблюдателей. Пытаясь сфотографировать живописный эпизод удачного захвата милицейскими чинами одного зарвавшегося демосфена, я был грубо оттеснён в сторону одним их дежуривших кагебешников, при этом тот ещё ладонью закрыл объектив моего «Зенита»…

В сердцах, раздосадованный неудачей, я пробурчал что-то вроде: «Такие сякие, номенклатуру защищаете!?» (Ибо в этот исторический момент было особенно популярным всячески честить эту окаянную «номенклатуру».) Но в ответ кагебешник незамедлительно и с презрением прошипел мне: «Тебя, что ли, голодранца, защищать!?»

С высоты прошедшего времени, следует признать, что это был вполне адекватный и точный ответ, предваряющий своим смыслом многие последующие события и политические метаморфозы. К сожалению, опьянённые уличной свободой москвичи, занятые высокоидейными спорами или политической злобой дня, в то время в упор не хотели замечать молчаливо стоящих кагебешников, и тем более понимать их ответы…

Впоследствии, проницательный Павел Хлебников внимательно наблюдавший за перерождением советской системы в современное криминальное государство сделает совершенно правильный вывод о том, что вся эта кагебешная армия плавно и без излишних проблем переквалифицируется в «братков» многочисленных криминальных структур 2\ или же доверенных охранников еврейских олигархов (как это, например, сделает бывший начальник 5-ого упр. КГБ Филипп Бобков, ставший главным охранником у Гусинского.)

Как уже отмечалось, в каком-то символическом смысле уличный политклуб на Пушке оказался своеобразной ярмаркой идей (кстати говоря, ещё до внедрения рыночных начал в экономической сфере), на которой каждое идеологическое направление того времени в совершенно спонтанной и конкурентной борьбе пыталось «набить себе цену» и завоевать себе наибольшее количество сторонников.

Конечно же самой популярной идеей, объединявшей решительно всех, была идея «борьбы с привилегиями» партноменклатуры. Именно на этой скользкой идейке и сделает себе головокружительную карьеру махровый представитель этой самой номенклатуры будущий «демократ» Ельцин…

Основная идейная борьба в разных видах, - словесных спорах или раздачей самодельных печатных материалов (листовок или брошюр), - развернулась между «патриотами» во главе с активистами васильевской «Памяти» («Национально-патриотический фронт Память») и «демократами» самого широкого профиля во главе с образованной в начале 1988г. ДС («Демократический Союз») с неизменным лидером Валерией Новодворской.

Последняя была частым гостем на пушкинской тусовке, в отличие от неё Д.Васильев появлялся редко и, как правило, в плотном окружении своих соратников. Первоначально две основные группировки пытались жёстко дискутировать между собой, однако все споры неизменно увязали в пустопорожнем болоте «еврейского вопроса». Но в виду того что у радикал-демократов очень рано стал преобладать открытый антикоммунизм с русофобским подтекстом, то почти любая дискуссия неизменно оборачивалась сплошными взаимными обвинениями.

Не удивительно, что вскоре «жиды» и «антисемиты» просто разойдутся по разным углам и станут «работать» преимущественно среди своей устоявшейся публики. Впрочем, в это же примерно время в кулуарах еврейской гуманитарной интеллигенции и перестроечных партийных структурах (т.е. в разных околопартийных «клубах») Москвы образуются более умеренные аналоги первоначальных пушкинских архетипов: Московский народный фронт (Шнейдер, Боксер, Кригер и др.) и его оппонент Российский народный фронт (Валерий Скурлатов, Сергей Горбачёв, Е.Дергунов).

Помимо открыто политизированных активистов на Пушке паслось и немало нейтральных инициативников: в одном месте собирали подписи в защиту обиженного Ельцина, в другом – за восстановление храма Христа Спасителя, а в третьем углу скромно стояла группка интеллигентных еврейчиков с большим стендом - «Мемориал» и собиравшими подписи за создание памятника всем жертвам политических репрессий…

Одним словом, общественно-политическая жизнь кипела и бурлила.

Ещё одна характерная черта пушкинского гайд-парка (да и вообще того времени). Дабы публично заявить о своей идейно-политической ориентации, - и так сказать выделить этим себя из серой и аполитичной советской толпы, - активисты различных направлений имели обыкновение носить на груди какие-нибудь символические значки. Так, например, патриоты всех неформальных течений носили на верхней одежде значок с изображением Георгия Победоносца, поражающего змия. Дээсовцы очень рано присвоили себе значок с бело-сине-красной символикой, ельцинисты часто носили изображение своего кумира, верующие неофиты прикрепляли к груди христианскую символику в честь тысячелетнего юбилея христианства на Руси. И т.д.

Милиции тогда не было необходимости проверять паспорта, но достаточно было искоса взглянуть на прибывающую на Пушку публику, чтобы сразу по значкам определить какой масти принадлежат прибывшие неформалы.

Надо заметить, что различные неформальные или полунеформальные структуры в те дни создавались чуть ли не каждый день. Однако ежу было понятно, что за многими тогдашними инициативами стоят какие-то серьёзные покровители или серьёзные «гранты» (а частенько и то и другое вместе).

В самом деле, откуда у Новодворской появилось столько в то время весьма дорогостоящей множительной оргтехники, позволявшей ДС издавать всероссийскую «подпольную» газету «Свободное слово», или кто содействовал материальными ресурсами таким структурам как Мемориал, тот же Народный фронт, другие «демократические» структуры, а также весьма в те дни компетентную и осведомлённую (и якобы самиздатскую) информационную контору «Панорама» В.В. Прибыловского и А.М. Верховского?

Нет ничего удивительного в том, что уже на Пушке обнаружилось явное отставание патриотического направления от всё крепнувших новых «демократических» образований. И это отставание было результатом не только несомненных идеологических проколов (одна нелепая тематика про «масонов и сионистов» чего стоит!), или же неких достоинств антикоммунистической риторики «демократов», но в значительной мере объяснялась и более мощной закулисной поддержкой.

В самом деле, кто создавал эти новые «демократические» или «правозащитные» структуры, откуда росли их политические «ноги» – никто не мог дать вразумительного ответа (и даже до сего времени). Ведь подавляющее большинство новоявленных политических активистов никогда не числились ни в каких диссидентах, ни в каких борцах… Скорее даже наоборот.

По этому поводу маститый вождь «Памяти» Дмитрий Васильев на одном из митингов в Донском монастыре резонно умозаключал, что все эти новые организации – разные мемориалы и народные фронты – напрямую (по его выражению – «восьмёркой») повязаны с партийными структурами и спецслужбами.

Но в свою очередь, все «демократические» тусовщики, - от еврейских «правозащитников» до Новодворской, - дружно голосили: «Память» это порождение КГБ.

Однако, при объективной и ретроспективной оценке этих взаимных обвинений следует признать неоспоримую истинность их обоих!

Ибо расколовшийся сам в себе правящий класс позднесоветского общества в новых условиях уличной свободы стал совершенно естественным образом курировать оба уличных направления. Партконсерваторы курировали «Память», а набиравшие силу партлибералы пасли многочисленные «демократические» структуры. Конкретное же осуществление этого курирования в советских условиях могло осуществляться только при том или ином содействии спецслужб, которые, несмотря на умеренность своей карательной политики, пронизывали все сферы тоталитарного государства. Однако в эпоху горбачёвских послаблений «органы» стали действовать более закулисно и тоньше, используя свои громадные теневые ресурсы (и свою многочисленную агентуру во всех слоях советского общества).

Тайная поддержка деньгами, нужными связями, обеспечение оргтехникой и «партийными» помещениями, закулисное содействие в проведении агитационных «вечеров» в Домах Культуры, реклама в СМИ и т.д. – всё это обеспечивало хорошие стартовые условия для начинающей политической организации или полезного человека.

Это секретное попечительство особенно хорошо прослеживается на двух диаметрально противоположных структурах ранней перестройки: «Памяти» Дмитрия Васильева и «ДС» Валерии Новодворской. Первая как бы фокусировала наиболее решительных русских национал-патриотов, вторая же претендовала на роль радикальной оппозиции, собирающей самых крутых демократов антикоммунистов.

На протяжении нескольких лет перестройки можно было наблюдать удивительные метаморфозы, происходящие с этими будто бы совершенно спонтанными и внесистемными организациями. В процессе бурных политических перемен в обоих структурах круто менялись идеологические приоритеты и программы, в результате многочисленных расколов почти стопроцентно менялся состав вышеозначенных организаций. Например, в одной только «Памяти» было не менее пяти-шести расколов (группа Игоря Сычёва, группы Воротынцева, Филимонова, Баркашова и пр.). Крупные потрясения неоднократно происходили и в ДС (надо заметить, что многие русские деэсовцы впоследствии станут весьма решительными национал-патриотами).

И что же? Непотопляемые и неизменные фигуры Васильева и Новодворской намертво соединились в глазах общественности с некими виртуальными организациями - «Память» и «ДС», несмотря на то что от их первоначальных составов (к концу перестройки) не оставалось ни одного человека…

Даже и без всякой конспирологии было ясно, что за этими фигурами стоят какие-то очень авторитетные «дяди».

Строго говоря, в масштабной закулисной активности КГБ не было ничего удивительного. Хорошо организованная и информированная структура, - самый доверенный и мощный отряд номенклатурной верхушки, - не могла стоять в стороне от судьбоносных событий.

По изысканиям Павла Хлебникова, тайная политическая роль КГБ в партстроительстве тех лет, а также в покровительстве многим политическим фигурам была громадной (учитывая разобщённость и пассивность советского общества). Его вывод таков:

«В ходе эпохальных выборов 1990 года – первых свободных выборов в национальный парламент (как оказалось – и последних, моё прим.), а также в парламенты республиканские и региональные – КГБ оказал поддержку нескольким тысячам кандидатов; в большинстве случаев их избрали.

…КГБ помог создать первую некоммунистическую политическую партию: партию Владимира Жириновского с неуместным названием «Либерально-демократическая». Задача Жириновского сводилась к следующему: много кричать, воспламенять национальные чувства, но не предпринимать никаких радикальных действий». 3\

Надо заметить, что Жириновский отлично сыграл порученную ему роль, неслучайно сам Путин недавно наградил этого способного провокатора (21.04. 2006г.) орденом «За заслуги перед Отечеством» (то бишь, перед спецслужбами).

Впрочем, как бы внезапно появившаяся реальная уличная свобода и реальная свобода создания неформальных структур («партий», «союзов», «фронтов» и т.д.) способствовала политическому пробуждению не только одних «шестидесятников» с их широкими и невразумительными идейными концепциями, но очень скоро разбудила массовую оппозиционность многих этнических националистов на окраинах империи – в Прибалтике, Зап. Украине и других окраинных республиках. «При прочих равных условиях», создание массовых оппозиционных структур с простой и ясной идеологией (что может быть проще этнонационализма?) было осуществить намного проще на этнических окраинах, чем в городах имперского центра. Кстати говоря, и закулисное влияние КГБ на окраинах было заметно слабее, тем более, что местные «фронты» часто пользовались почти открытой поддержкой местных партийных аппаратчиков.

В отличие от окраинных националистов русским патриотам, всегда испытывавшим мощный прессинг со стороны кагебешных и партийных органов, было трудно создать какую-то значительную организацию. И не только из-за чисто субъективных или технических причин, но прежде всего вследствие радикальной денационализации и деморализации русского населения в советский период. Между прочим, несмотря на значительно более благоприятные условия, непреодолимые трудности в деле создания своей организованной массовой базы испытывали и либерально-западнические круги (называемые в то время леворадикальными).

Московский Народный Фронт, Российский Народный Фронт, разные Кадеты, анархо-синдикалисты («Община») и пр. так и не сумели создать прочных массовых организаций и в действительности представляли из себя аморфные клубы активистов, состоящие из неких неопределенной национальности русскоязычных интеллигентов.

Как активного участника многих уличных мероприятий (как «патриотических», так и «демократических») меня всегда удивляла эта национальная неопределённость или неуловимость «демократических» активистов нижнего и среднего звена, т.е. основной организационной структуры различных уличных акций (от несанкционированных пикетов до митингов). Это была какая то безликая смесь, но было очевидно, что в своём подавляющем большинстве «демократические» активисты не были явными евреями (или другими нацменами), однако наверняка не являлись и вполне русскими.

Особенно поразительным для меня (как бывшего политзаключённого) было то, что вся эта неожиданно пробудившаяся оппозиционная публика совсем ещё недавно, до Горбачёва, безропотно исполняла все идеологические советские ритуалы, ябедничала начальству и послушно писала «соцобязательства», ничем явно не проявляя свою оппозиционность, но преимущественно занимаясь в многочисленных московских институтах и НИИ разными служебными романами и служебными интригами…

Впрочем, и этот безлико-неопределённый актив «демократической» оппозиции не отличался сколько-нибудь прочной и стабильной организованностью и был отмечен не меньшей текучестью, чем «кадровый» состав в «патриотическом» лагере. Просто в отличие от своих оппонентов «демократы» получали значительно более мощную поддержку как изнутри, так и извне (кстати говоря, в те бурные годы радиостанция «Свобода» являлась прямо-таки их прямым пропагандистским органом).

Чтобы не говорили о Горбачёве и перестройке, но либеральные послабления тех лет давали реальную возможность образования самых различных гражданских и партийных структур практически любой направленности. Но почему эта реальная историческая возможность не была осуществлена? – «Кто виноват?»

Легче всего было бы свалить эту историческую неудачу (в которой, кстати говоря, содержится и одна из причин неудачи всей горбачёвской перестройки) на какие-то персоналии или непутёвых «вождей». Но почему – при тотальной растерянности тогда правящей номенклатуры, при бездействии карательных органов, и при довольно значительном общественно-политическом подъёме в стране – так и не было создано настоящих общероссийских структур, способных заполнить тот гражданский вакуум, который образовался в русско-советском обществе в результате 70-летнего коммунистического периода?

Более того! Ретроспективно к этому вопросу можно прибавить следующий риторический вопрос: почему даже после 15 лет после перестройки так и не было создано ни одной настоящей, - т.е. идейно и организационно независимой, - партийной структуры, кроме незначительных аморфных образований или полусектантских структур типа НБП? – Хотя полулегальные условия постсоветской России (ельциновской и путинской) достаточно благоприятны для массового полулегального партийного строительства (кстати говоря, именно полулегальность наиболее благоприятствует образованию крепких организационных структур. И уж во всяком случае, они ничем не хуже внутриполитических условий царской России до конституции 1905 года!).

Сознавая всю условность и ограниченность метода исторических аналогий, было бы небезынтересно сравнить в данном контексте некоторые обстоятельства крушения советской империи с её предшественницей – крушением императорской России в 1917 году.

Как известно, радикально оппозиционные партии (прежде всего, эсеры и большевики), выходя из своего полулегального состояния в феврале 1917 года не отличались какой-то особой массовостью, однако опирались на достаточно устоявшиеся слои городского – рабочего и интеллигентского – населения.

Так, например, к началу февральской революции фракция большевиков насчитывала 24 тыс. членов, в том числе 2 тыс. в Петрограде. Однако на апрельской конференции большевиков уже присутствовали представители 78 парторганизаций с 80 тыс. членов. А осенью 1917 года в РСДРП(б) насчитывалось 350 тыс.

Аналогично обстояло дело и с эсерами. Перед февралём их численность составляла около 100 тыс. человек, но уже летом 1917 года численность партии выросла аж до 1 миллиона членов, объединившихся в 436 парторганизациях.

Наиболее поучительной для нашего времени чертой этого стремительного партийного роста было то обстоятельство, - как-то слабо замечаемая современными историками, - что большая часть новых партийцев, не отличаясь особенно большой образованностью или культурой, старалась в меру своих возможностей добросовестно выполнять свои новые и добровольно взятые на себя партийные обязанности (участвовать в партийной жизни, подчиняться партдисциплине, выполнять поручения и пр.). Хотя, необходимо заметить, для многих простых людей это являлось заметным усложнением и обременением своей личной жизни.

Иными словами, дореволюционный русский человек всё-таки знал и помнил, что такое неформальный договор, добровольные взаимные обязательства, обладал (хотя бы элементарным) чувством долга. Ничего подобного не имелось у советско-русского человека последнего брежневско-андроповского периода.

Вышедшие на улицу шестидесятники и десятки тысяч примкнувших к ним москвичей из многочисленных институтов и полубездельных учреждений г.Москвы понимали свободу и открывшиеся либеральные возможности в крайне однобоком ключе. Десятилетия принудительной казённой жизни породили во всех слоях «советского народа» (даже самых лучших и идеалистичных, каковыми в свой массе и были шестидесятники) глубокое инстинктивное отвращение к любым прочным формам внегосударственной самоорганизации.

Каждый хотел жить «сам по себе» и без всяких серьёзных обязательств! Однако такое кошачье понимание свободы делало совершенно невозможным создание новых общественных отношений.

В бурные годы перестройки, - особенно её зрелого периода (1988 – 1991гг), - десятки тысяч политизированных активистов часто и громогласно объявляли о вступлении в ту или иную организацию. Многие тысячи новоявленных сторонников РХДД В. Аксючица, НРПР Н. Лысенко, ДПР Н. Травкина и многих других организаций на волне неофитского энтузиазма торопились заявить о своём «партийном» членстве. Но, увы, как правило, дальше этого дело не шло и вскоре новые организации оказывались, - без всякого давления извне, - пустыми мыльными пузырями.

Будучи участником и свидетелем политической круговерти перестроечных лет, я хорошо помню, что многие активисты уличных тусовок успевали за год побывать попеременно в нескольких свежеиспечённых «партиях», но так до конца и не могли определиться до конца со своими партийными симпатиями.

Таким образом, общим «партийным» итогом перестройки, несмотря на её значительные и реальные свободы, явилось фактически полное банкротство реального (а не поддельного, как ныне) партийного строительства. Гора породила мышь. Малочисленные группы и группки – вот и всё, что осталось от нешуточного общественного брожения 80-90-х годов.

Однако в этой неудаче перестройки менее всего был повинен сам Горбачёв, ибо его главная историческая роль как шестидесятника состояла в том, чтобы дать шанс постсоветскому обществу найти новые формы общественной жизни и новые идейные ориентиры («новое мышление» по горбачевской терминологии).

Этот великий исторический шанс был дан советско-российскому обществу, но воспользоваться им с оптимальной для себя пользой оно не смогло по целому ряду многообразных причин, подробному рассмотрению которых могли бы быть посвящены многотомные исследования…

Однако самой первейшей причиной относительной неудачи перестройки явилась трагическая неспособность всех слоёв русского народа к какой-либо серьёзной общественной самоорганизации, которая была порождена 70-летним тоталитарным строем. Только одного желания свободы оказалось явно недостаточно, чтобы с наименьшими потерями выйти из того глубокого системного кризиса, который поразил Советскую империю в 80-90 годах.

В этой связи небезынтересно отметить одно парадоксальное обстоятельство в череде общественно-политических результатов перестройки. Как известно, по бесспорному свидетельству множества исторических документов, наиболее сильное стремление к освобождению от пут тоталитарного строя в рамках многонациональной советской системы проявил именно русский этнос, сосредоточенный в больших индустриальных и научных центрах. Именно в Москве и других крупных городах проходили различные перестроечные мероприятия, уличные акции, митинги, демонстрации и пр. Общественный подъём охватил тогда и самые пассивные слои населения в глухой русской провинции, что подтверждается большим количеством голосов, подаваемых в череде первых свободных выборов за оппозиционных кандидатов различной направленности. (Например, за Ельцина – как за самый антикоммунистический вариант перестройки - в июне 1991г. в РСФСР проголосовало 57 процентов, а в Москве этот процент доходил до 70-80.)

Застрельщиком и авангардом почти всех перестроечных инициатив являлось в те годы русское урбанизированное население РСФСР, остальные республики вели себя на удивление тихо и пассивно (правда, исключая Прибалтику). Помимо возникавших этнических конфликтов Средняя Азия «промолчала в тряпочку» вплоть до самого злосчастного «путча», но на удивление пассивным было поведение народа на Украине и в Белоруссии…

Однако в конечном результате именно эти «тихие» республики получили значительно больше реальных преимуществ в процессе распада советской государственности, а их население проявило значительно больше способности к общественной или национальной самоорганизации, чем русский этнос в РФ.

Впрочем, объяснение этого перестроечного парадокса не представляет большого труда. В отличие от всех национальных республик и автономий в советской империи только русский этнос не имел своей национальной элиты, ни в виде прорусски настроенных номенклатурных слоёв, ни в виде традиционных этнических или религиозных авторитетов. Как общеизвестно, в течение советского периода в русском населении были радикально разрушены все устои традиционного общества (почти вплоть до семьи), а правящая партийно-административная номенклатура РСФСР всегда была строго имперским правящим слоем, которому не было никакого дела до собственного коренного населения. (Ведь только в РСФСР не было даже своей компартии, режим тотально игнорировал русский этнос, усматривая в нём лишь трудовой ресурс для «великих строек».) 4\

Из этого парадокса перестройки легко постигается, с одной стороны, её как бы головокружительный успех, а с другой стороны, и её трагические последствия для русского народа. Безкорневая и космополитическая российская номенклатура, осознав глубину системного кризиса советского индустриализма (не без помощи общеимперского КГБ), давно желала сбросить с себя обременительные имперские обязанности, но при этом оставить у себя все громадные властные привилегии. Под популярным перестроечным лозунгом «борьбы с привилегиями» Ельцину блестяще удалось решить эту задачу. Номенклатурных привилегий не стало, их просто напросто приватизировали в прямом или косвенном виде (через разных абрамовичей и фридманов).

«Тайна» катастрофического успеха перестройки состоит в почти ленинском совпадении двух социальных факторов: «верхи» – не могут, а «низы» – не хотят.

Иными словами, правящая верхушка имперской номенклатуры к 80-ым года прошлого столетия хорошо осознала свою стратегическую неспособность преодолеть системный кризис режима (именно поэтому Андропов загодя и готовил в своей конторе чубайсов и гайдаров), русские же трудовые массы, осознав лживость коммунистической (имперско-космополитической) идеологии, больше не хотели оставаться бесправным и униженным трудовым сырьём для нужд антирусской власти.

Следует заметить, что «шестидесятники» всех направлений только идеологически «озвучивали» это стихийное народное недовольство и в этой связи абсолютно клеветническими являются лукавые измышления некоторых современных демагогов, что де главную вину за последствия перестройки несут некие «диссиденты», «демократы» или даже «русские националисты» (смотрите, например, статью некоего Андрея Ходова на сайте Глазьева 10.10.2004г. под названием «Найденный виновник краха СССР»).

В настоящее время все негативные последствия перестройки для русского народа очевидны и общеизвестны. Однако представляется совершенно бесплодным пытаться объяснить те или иные её изъяны и результаты личными просчётами отдельных политических лидеров или же кознями каких-то коварных заговорщиков (теория заговоров является одной из самых беспомощных приёмов в попытках интерпретировать значительные исторические события).

Два негативных фактора и по настоящий момент определяют весь комплекс послеперестроечных проблем, препятствующий успешному выходу из тупика переходного периода. Первый субъективный фактор состоит в крайне ослабленной способности русского народа к национально-гражданской самоорганизации, второй объективный фактор целиком и полностью определяется отсутствием у русского этноса своей национально ориентированной элиты, состоящей из национальной интеллигенции и среднего управленческого («буржуазного») класса.

Каким конкретным образом будут разрешены стоящие перед русским этносом эти жизненно важные проблемы (или же не будут разрешены), в настоящее время не может ответить ни один политолог, но реальный исторический шанс для их положительного решения несомненно имеется, ибо после крушения тоталитарной государственности правящий класс более не обладает всеобъемлющей властью и не способен длительно сохранять даже своё внутриклассовое единство.

Всё на что он способен, является жалкой имитацией былого имперского величия советского периода (вроде «газовой империи» Путина, карикатурного подражания однопартийной системе в виде «Единой России», довольно зловещей имитацией старых репрессивных статей - 58 и 70 новым их подобием в ст.282, внешняя борьба с мировым «империализмом» теперь подменена борьбой с неким «международным терроризмом» и т.д. ).

Поэтому, какой бы беспощадной критике не подвергать перестройку и её инициатора, невозможно отрицать её великого освободительного смысла. Она безусловно открыла дорогу в будущее, в годы её расцвета по многочисленным свидетельствам всех объективных очевидцев в стране (прежде всего в русских индустриальных городах) наблюдался мощный общественный подъём, но российской номенклатуре во главе с Ельциным удалось таки перехватить инициативу и жёстко блокировать (в 1993 году) развитие её положительных начинаний.

Однако блокировав положительное, т.е. национально-демократическое, развитие перестройки, номенклатура не смогла ничего предложить стране кроме компрадорского варианта сырьевого придатка Запада.

Таким образом, исторический феномен перестройки (и Горбачёва как исторического деятеля) нельзя рассматривать под углом однозначных крайностей: или как одно сплошное поражение русского народа (взгляд ныне весьма распространённый), или же как мнимая «победа» некоей абстрактной «демократии» (ныне подобное воззрение встречается очень редко и только у самых безродных «либералов»).

Ибо конечные исторические цели и задачи перестройки ещё не только не решены, но даже как следует не определены и не выяснены.

Очевидно, что их выяснение и решение может начаться лишь в том случае, если стране удастся вырваться из современной удавки затянувшегося переходного периода. Когда и каким образом это конкретно может произойти невозможно предсказать заранее, но уверенно можно констатировать, что у существующего квазичекистского режима - в чём-то парадирующего начинания позднего Андропова - запас реальной, а не пиаровской стабильности весьма незначителен и может закончиться самым неожиданным образом.

Представляется весьма вероятным, что современную «сырьевую империю» ещё ждёт своя радикальная «перестройка», точнее сказать некий откат к до конца так и нерешённым проблемам первой горбачёвской перестройки.

+ + +

По прошествии 15 лет со времени окончания горбачёвской перестройки, - т.е. с августа 1991 года (октябрь 1993г. следует уже рассматривать как прямую контрреволюцию против важнейших её достижений), - настало время пересмотреть некоторые постперестроечные мифы, укоренившиеся в общественном сознании и не только искажающие историческую правду о событиях самой перестройки, но и препятствующие национально-патриотическим силам реалистически оценить современное состояние российского общества и определить верные идейные приоритеты в предстоящей идеологической борьбе.

Миф первый, имеющий широкое хождение в патриотической среде, особенно просоветского толка. Согласно ему, Горбачёв и его команда были изначально враждебны любой форме русского патриотизма и являлись чуть ли не сознательными вредителями, целенаправленно разваливавшими своими псевдореформами великую державу. При этом, будучи закоренелыми западниками, они всегда опирались (и поддерживались) на самые просионистские и либеральные силы как внутри страны, так и вовне.

Если отбросить заведомо крайние точки зрения этого мифа, усматривающие в Горбачёве какого-то «агента влияния» неких таинственных сил (типа масонов, «Мировой Закулисы» или зап. спецслужб), то его историческая несостоятельность легко обнаруживается даже при поверхностном анализе.

Как известно, первая фаза перестройки была ознаменована союзом умеренно либеральных и умеренно консервативных сил верхушки партаппарата, которые хотели достичь некоего общенационального согласия на основе оптимального сочетания осторожного реформаторского курса с укреплением правопорядка и поддержкой традиционно советского имперского патриотизма. (Собственно говоря, самой первой мотивировкой целей перестройки было стремление к «улучшению социализма» ради преодоления отставания в военно-технической гонке с США.)

Например, первой реформаторской акцией Горбачёва, была так называемая антиалкогольная кампания, - начатая в мае 1985 году, - которая, возможно, причинила много серьёзных неприятностей её организаторам, но безусловно свидетельствует о их вполне бескорыстных и благих намерениях. И не без веских оснований по прошествии многих лет пенсионер Горбачёв с гордостью ссылается на статистику тех лет, свидетельствующую о заметном улучшении здоровья российского (гл. обр. русского) населения в результате значительного понижения потребления алкоголя в стране.

В своём стремлении достичь общенационального согласия («консенсуса» – любимый термин Мих.Сер.) Горбачёв был готов даже опереться на неосталинистски настроенных ветеранов, ради которых в одной из своих ранних речей он даже намекнул на обоснованность переименования Волгограда в Сталинград. (Между прочим, именно Горбачёв, хотя уже под занавес своего правления, обнародовал более или менее реальную цифру общих потерь в войне с Германией 1941 – 1945гг – 27 млн. человек.)

Немаловажным штрихом в первоначальном образе (как сказали бы сейчас - «имидже») Горбачёва было то обстоятельство, что в отличие от старой большевистской традиции, господствовавшей ещё с революции в среде номенклатурных вельмож, супруга его, Раиса Максимовна, не принадлежала к известному русскоязычному племени и производила в целом приятное впечатление типичной интеллигентной женщины «шестидесятницы».

В моём личном восприятии первых значительных общественных событий перестройки сильное впечатление произвела на меня неожиданно открывшаяся в конце весны или в начале лета 1988 года (точные хронологические вехи уже выпали из памяти) в центральном выставочном здании Манежа большая выставка картин полуопального художника Ильи Сергеевича Глазунова.

(Интересно отметить, что проведение этой выставки, имевшей громадный общественный резонанс, странным образом отсутствует даже в самых подробных хрониках перестройки.)

Национально-патриотические взгляды Глазунова были общеизвестны и его громадные полотна на православно патриотические темы до этого никогда не выставлялись. Экспозиция творческих работ Глазунова, этого своеобразного художника публициста, была весьма обстоятельной, - все залы Манежа были завалены его работами разных временных периодов, - а успех выставки среди широких слоёв московской интеллигенции и полуинтеллигенции ( не следует забывать, что Москва тогда была научно-образовательным центром всей страны) был просто ошеломляющим.

Громадные очереди плотным потоком буквально опутывали всё здание Манежа по периметру, а порой толпа выходила на проезжую часть близлежащих площадей. В относительно короткое время – впрочем, выставка длилась не менее месяца – сотни тысяч москвичей прошли через залы Манежа, с особым рвением толпясь у двух самых вызывающе дерзких (по тем временам) картин Глазунова: «Мистерия 20-ого века» с изображением Солженицына в лагерной форме и «Россия вечная», изображавшая своеобразный Крестный ход всех великих людей Исторической России, который символически возглавлял невинно убиенный сын царя Николая 2 царевич Алексей…

Несмотря на то что выставка была приурочена к чисто религиозному событию – тысячелетнему юбилею Крещения Руси, антикоммунистический подтекст многих её экспонатов был очевиден. Весьма вероятно, что многих посетителей привлекал именно антикоммунистический смысл многих полотен Глазунова, которые воспринимались значительной частью читающей интеллигенции как своеобразное продолжение (только с другим знаком) публицистических статей каких-нибудь известных в то время публицистов типа Селюнина или Шмелёва.

Особенно много народа всегда толпилось у картины «Россия вечная», написанная художником специально к предстоящему юбилею и в символической форме прославляющей славное прошлое Исторической России с одновременным осуждением безбожного большевистского периода. Пробиться к полотну поближе было практически невозможно, тем не менее, иногда в этой толкучке появлялся сам Глазунов что-то объясняющий собравшейся публике и как всегда плотно облепленный фотокорреспондентами и горячими почитателями…

Я несколько раз посетил выставку Глазунова (она длилась довольно долго), всегда удивляясь нескончаемому потоку москвичей, желавших ознакомиться с творчеством патриотического художника, который осмелился затрагивать темы, находившиеся ранее под жесточайшим запретом.

В одно из посещений мне пришлось особенно долго ожидать своёй очереди, так как неожиданно доступ на выставку был перекрыт милицией на несколько часов. Когда же я наконец то смог войти в Манеж, то из случайно услышанного разговора двух смотрительниц одного из залов, - молодой и пожилой, благообразно интеллигентного вида, - узнал, что выставку только что посетила чета Горбачёвых, внимательно осмотревшая все её экспонаты.

Пожилая смотрительница особенно восхищалась супругой Горбачёва Раисой Максимовной. «Ах, какая умница, какие познания в живописи, какие тонкие замечания…» - Хвалебные дифирамбы так и сыпались из уст этой седовласой интеллигентки.

Оценивая общественное значение этой выставки с высоты прошедших лет, можно предположить, что разрешение на её проведение возможно было дано с тем умыслом, чтобы прозондировать идейные приоритеты российской интеллигенции. Кто знает, может быть, Горбачёв и его команда в начальной фазе перестройки подумывали опереться на её патриотические слои?

Однако, как показали последующие события, попытка эта не имела продолжения и Горбачёв вскоре стал опираться на совершенно иные силы. Что было не удивительно, ибо в многочисленной среде научно-технической интеллигенции никаких прочных национально-патриотических убеждений никогда не имелось, как впрочем и каких-либо других…

Наиболее устойчивым и стабильным в то время как в интеллигентской среде, так и в широких слоях народа, был стихийный рост антикоммунистических настроений и общего недовольства партийным режимом. И в этом отношении выставка Глазунова нанесла мощный удар справа по десакрализации коммунистической идеологии. Потом её уже окончательно добьют слева (т.е. с леволиберальных позиций)…

Но даже и после того как Горбачёв сделал окончательную ставку на прозападно-либеральную стратегию, патриотическим силам самой различной ориентации не препятствовали проводить уличные акции, собирать подписи по самым разнообразным поводам (за открытие храмов, переименовании городов и улиц и др.).

В первые годы перестройки я одно время был участником неформального объединения «Общины Христа Спасителя» во главе со священником о.Георгием Докукиным и иногда помогал активистам общины собирать подписи за воссоздание разрушенного Храма. Свидетельствую, что практически никаких серьёзных препятствий собиранию подписей на улицах Москвы, у станций метро или на многочисленных митингах властями не чинилось. Впрочем, как и провидению иных уличных мероприятий.

Между прочим, не следует забывать и такой немаловажный эпизод ранней перестройки, по каким-то причинам выпадающий в наши дни из нашей исторической памяти. В мае 1986 года по просьбе патриотически настроенных учёных экологов и патриотической общественности (В. Распутин и др.) горбачёвским руководством было принято принципиальное решение о прекращении работ по переброске части стока сибирских рек в ирригационную систему среднеазиатских республик.

Это решение было с большим удовлетворением воспринято патриотической общественностью Москвы всех уровней и всех направлений, с давних пор обращавшей большое внимание на экологические проблемы русского Центра и Сибири. Хорошо помню посвященный этим проблемам патриотический митинг в субботу 11 февраля 1989г., на котором одним из главных лозунгов был: «Не дадим погубить Волгу! Нет строительству Волга-Дон 2 и Волга-Чограй!» 5\

Достаточно показательным для стиля горбачёвского правления был также следующий эпизод в его политической практике.

Когда в марте 1990 года на 3-ем съезде Народ. Деп. СССР Горбачёв был избран Президентом СССР (одновременно вместе с отменой 6 статьи), он включил в состав новообразованного Президентского Совета общепризнанного тогда представителя патриотического движения писателя В. Распутина.

Несмотря на то, что этот Совет не оказывал значительного влияния на реально проводимую политику, тем не менее, присутствие авторитетной патриотической фигуры в президентском окружении не являлось одной лишь пустой декорацией, но несло в себе немаловажную смысловую нагрузку. По крайней мере, хотя бы на чисто представительном уровне Горбачёв всегда старался сохранять некий баланс общественных сил. (Ни при Ельцине, ни, тем более, при Путине ничего подобного не могло быть и в помине.)

Что же касается доступа к тогда ещё государственным каналам телевидения (и радиовещания), то патриотическая общественность тех лет никогда его полностью не лишалась. Например, постоянно выходили в телеэфир такие телепрограммы как «600 секунд» А. Невзорова, регулярный (хотя и не частый) показ по телевидению различных патриотических «вечеров» или иных дискуссионных программ с участием признанных национально-патриотических авторитетов (таких как Игорь Шафаревич) или писателей «деревенщиков». (Между прочим, немало патриотических передач выходило по питерскому телеканалу «5-ое колесо». Не потому ли его так быстро прикрыл Ельцин?)

Как бы то ни было, но именно до самого «конца советской власти» (т.е. до августа 1991 года) русское национально-патриотическое направление, - хотя и неравноценно с «демократами», - было реально представлено в основных СМИ, прежде всего на центральном радиовещании («Маяк», «1-ый канал» и др.) и телевидении. Сразу же с приходом к власти Ельцина – особенно после Октября 1993 года – этот доступ был решительно перекрыт (кроме, пожалуй, телепрограммы «Русский Дом» А. Крутова, закрытой уже преемником Ельцина).

Но, может быть, самым интригующим поступком М. Горбачёва (ещё в качестве перспективного члена Политбюро), - возможно, и его серьёзным политическим «проколом», - было одно «неформальное» высказывание, сделанное им при визите в Канаду (кажется в 1982г.), по поводу всем известного и вечно животрепещущего «еврейского вопроса» в СССР.

Прямота и откровенность этого высказывания весьма наглядно демонстрирует определённую загадочность личности последнего Президента СССР. Или, как говорят в Одессе, наводит на интересные мысли…

Так, один патриотический деятель шестидесятник, издавна придерживающийся самых радикальных «антисионистских» воззрений, блестящий арабист (к.э.н.) В.Н. Емельянов следующим образом комментирует по горячим перестроечным следам это горбачёвское высказывание (впоследствии многократно повторяемое в самиздатских памфлетах лидера «Союза за национально-пропорциональное представительство», трагически погибшего в лагере, уличного неформала эпохи перестройки Константина Смирнова-Осташвили):

«По заявлению М.С.Горбачёва, евреи, составляющие в нашей стране 0,69 процента населения, занимают 20 процентов всех руководящих должностей, что, учитывая их высокую организованность, сплочённость и подчинение им низшего бюрократического звена, означает, что в их руках находится контрольный пакет на управление страной, т.е. то же, что при египетских фараонах и месопотамских царях».

(Из статьи В.Н.Емельянова «Однобокий интернационализм или сталинизм – азиатский способ производства», 1988 год)

Можно по разному интерпретировать социологические выводы скандально знаменитого антисиониста, но сам факт обнародования столь огнеопасных – и в публичном смысле и в чисто личном (для Горбачёва) – данных заставляет посмотреть на Михаила Сергеевича всё-таки несколько иначе, чем это имеет место в некоторых легковесных антигорбачёвских обличениях задним числом… 6/

Миф второй. Горбачёв изначально по своей натуре был закоренелым перевёртышем, хитрым лицемером и интриганом. Его де было очень трудно разоблачить, так как он умело лицедействовал и всегда скрывал свои подлинные мысли и намерения.

Однако объективное рассмотрение политических выступлений и поступков Горбачёва в течение различных этапов его жизненного пути в качестве профессионального политика скорее свидетельствуют об обратном.

Следует заметить, что Горбачёв как любой политический деятель по долгу своей профессии был просто обязан обладать умением скрывать свои намерения и быстро манипулировать неожиданно возникавшими политическими обстоятельствами.

(Ибо, немного расширяя смысл известного изречения Ш. Талейрана, политику, как и дипломату, язык дан вовсе не для того чтобы выражать свои мысли, но для того чтобы умело скрывать их.)

Таким образом, основываясь на этом общеизвестном политическом принципе, можно уверенно констатировать, что Горбачёв был достаточно плохим политиком, ибо его излишняя откровенность и стремление «выносить сор из избы» сослужили ему как политику весьма плохую службу.

Даже самый наружный и краткий обзор политической карьеры Горбачёва выявляет не вполне уместную для политика многословную открытость. Как уже отмечалось выше, даже до своего п

Владимир Садовников
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты