Главная  >  Культура   >  Литература   >  Поэзия   >  XX   >  Николай Гумилев   >  О творчестве


Оккультные мотивы в творчестве Гумилева

11 октября 2007, 59

Проблема связи творчества Гумилева с разного рода мистическими учениями современной ему эпохи — проблема совершенно очевидная, зафиксированная многочисленными документами и наблюдениями. Даже традиция научных высказываний о ней восходит уже к достаточно давнему времени. Ныне эта тема разрабатывается довольно активно, однако мы предлагаем иной ее поворот.

Проблема связи творчества Гумилева с разного рода мистическими учениями современной ему эпохи — проблема совершенно очевидная, зафиксированная многочисленными документами и наблюдениями. Даже традиция научных высказываний о ней восходит уже к достаточно давнему времени. Ныне эта тема разрабатывается довольно активно, однако мы предлагаем иной ее поворот.

Термин «оккультизм» выбран нами вполне условно. Под ним подразумевается совокупность различного рода мистических учений конца девятнадцатого и начала двадцатого века: спиритизм, теософия, масонство, антропософия и пр., вплоть до практической магии и сатанизма. Впрочем, следует отметить, что для обозначения этого круга явлений термин «оккультное возрождение» является в западной традиции общепринятым3.

Мы предлагаем «оккультные ключи» к некоторым важным особенностям жизни и творчества Гумилева. Прежде всего это относится к мотивам его стремления в Африку. Не сбрасывая со счетов те мотивы, какие традиционно называются в связи с этим, мы хотели бы отметить, что существует по меньшей мере три повода, заставлявшие Гумилева стремиться в Африку, которые восходят к оккультным доктринам.

Во-первых, это масонская мифология, предполагавшая в качестве отмеченных для посвященных, особенно посвященных высших степеней, трех городов, в которых Гумилев побывал: «Все розенкрейцерство разделялось на девять округов. Четырем высшим степеням назначены были места для конвенций: <…> Каир и Париж; <…> Смирна»4.

Во-вторых, в концепции доктора Папюса, знакомство Гумилева с которой зафиксировано5, история человечества представала как тетрада рас, несущих в себе истинный свет мудрости: лемурийцы, атланты, черные и белые. При этом Африка, являвшаяся континентом, где обитали наследники предшествующих цивилизаций, рассматривалась как хранилище важнейших данных о магических корнях современного «тайного знания»6.

Третья причина — судьба Артюра Рембо. Как показала Э. Старки7, Рембо был теснейшим образом связан с французским «оккультным возрождением» и его поэзия представляла собой особую форму магизма, с помощью которой он рассчитывал решительным образом переустроить мир. Отъезд его в Африку, согласно этому исследованию, был вызван разочарованием в подобных представлениях. Для Гумилева же, который в молодости был столь же уверен в своих силах и способностях9, африканские путешествия по тем местам, в которых до него побывал Рембо, стали попыткой реализовать его неудавшиеся потенции.

Второй аспект сообщения связан с толкованием различных текстов Гумилева. Так, Р. Д. Тименчик внимательно изучил излюбленную гумилевскую цветовую гамму, построенную на сочетании синего и золотого цвета9. Однако, он возводил ее к сочетанию цветов на картинах Фра Беато Анжелико, что, видимо, вторично, если принять во внимание сообщение исследовательницы масонства: «Первоначальные отличительные цвета иоанновского масонства были цвет золота и небесной лазури»10. Почти не приходится сомневаться, что Гумилев это знал.

Точно так же вряд ли подлежит сомнению, что при описании встречи Морадиты с драконом в первой песне «Поэмы Начала» воспроизводится масонский ритуал: «Для распознания в постороннем человеке члена вольнокаменщического Ордена и определения его степени Вольные Каменщики употребляли три способа: знак — для зрения, слово — для слуха, прикосновение — для осязания»11. Это буквально совпадает с тем, как дракон опознает жреца: сперва он его видит, потом выслушивает «заповедное слово „ОМ“» и, наконец, касается лапой груди Морадиты, наполняя его кровью свое умирающее тело.

Одно из чрезвычайно значимых стихотворений «Огненного столпа» — триптих «Душа и тело». О нем Ахматова говорила П. Лукницкому: «Разговор души и тела — тема старинная и использованная очень многими поэтами. Однако никто, ни один поэт не ставил себя судьею своих души и тела, провозглашающим (3-я часть стихотворения) свое мнение и свое решение»12. Р. Эшельман в специальном исследовании полагает, что «я» третьего стихотворения — это «астральное тело»13. Однако нам представляется, что гораздо более правильный ответ на вопрос: «Кто же, вопрошатель, ты?» — дает Рудольф Штейнер: «У человека есть три стороны в существе его. Это <…> мы пока здесь обозначим словами: тело, душа и дух. <…> Через самосознание человек отделяет себя как самостоятельное, от всего другого отдельные существо, как „я“. В „я“ человек собирает все, что он переживает как телесное и душевное существо. Тело и душа — это носителя „я“: „я“ действует в них»14. В данной концепции традиционное противопоставление души и тела примиряется тем, что существует еще одно понятие — «я», безусловно главенствующее над ними15.

Последние наблюдения, которые мы хотели бы представить в данной работе, относятся к стихотворению «Память». Вообще, идея о смене душ внутри одного тела не кажется особенно оригинальной, хотя следует отметить, что близкие параллели к ней существуют в той же книге Штейнера. Но для нас в данный момент существеннее обращение к последним двум строфам стихотворения, в которых судьба лирического «я» решается неведомым путником со скрытым лицом. По мнению Ахматовой, этот путник — смерть16. Комментатор новейшего издания Гумилева М. Д. Эльзон утверждает, что он — Христос (его аргументы: лев и орел — символы евангелистов Марка и Иоанна; можно добавить, что в Апокалипсисе Христос именуется «лев от колена Иудина»17).

Однако оба эти комментария не являются исчерпывающими. Кажется, еще не было отмечено, что название последней книги Гумилева связано не только с Библией, но и с «Так говорил Заратустра», где сказано: «Горе этому большому городу! — Я хотел бы уже увидеть огненный столп, в котором он сгорает! Ибо эти огненные столпы должны предшествовать великому полудню. Но это имеет свое время и свою собственную судьбу»18. В ницшеанском контексте может прочитываться и интересующее нас восьмистишие. Целая глава книги Ницше названа «Путник», орел постоянно сопровождает Заратустру, а в последней главе книги появляется и лев: «Знак явился!» — сказал Заратустра, и его сердце изменилось. И действительно, когда прояснилось вокруг него, он увидел, что у ног его лежит желтый могучий зверь, голову положив ему на колени, и не хочет отпускать его, и ласкается к нему, как собака, нашедшая старого своего господина»19.

Еще один подтекст отрывка раскрывается при знании того, что согласно планетной классификации животных, птиц и рыб лев и орел соответствуют солнцу в космическом мире20. Таким образом, путник стихотворения — одновременно и Смерть, и Христос, и Заратустра, и Солнце, и, вполне возможно, что-то еще. Таким образом, акмеистическая ясность стихотворения превращается в откровенную полисемичность, причем полисемичность на высших уровнях анализа текста.

В заключение хотелось бы обратить внимание на то, что изучение связей Гумилева с оккультизмом конца девятнадцатого и начала двадцатого века нуждается в продолжении, особенно в сопоставлениях с русскими переводами книг этого ряда.

Примечания:

1 См.: И. Голенищев-Кутузов. Мистическое начало в поэзии Гумилева. — «Россия и славянство», 1931, 29 августа, № 144.

2 См.: Р. Эшельман. Гумилевское «Слово» и мистицизм. — «Русская мысль», 1986. 29 августа. № 3836, а также ряд статей в сб.: Nikolaj Gumiiev; 1886–1986. Papers of the Gumiiev centenary symposium / Ed, with an introduction, by S. D. Graham. Berkeley, 1987.

3 См., напр.: J. Webb. Occult underground. — La Salle (III). 1974. Он же. The occult establishment. — La Salle (III), 1976. Ср. также реферат И. Б. Роднянской по последней книге: Иррациональное в современном буржуазном сознании. М., ИНИОН, 1979. Вып. 2.

4 М. Н. Лонгинов. Новиков и московские мартинисты. М., 1867, с. 83.

5 См. слова Ахматовой в записи Лукницкого: «Папюса Гумилев привез в 7-м году на дачу Шмидта. Мне оставил. Сначала в 6 году написал» (П. Н. Лукницкий. Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой, т. 1. Paris, 1991, с. 176).

6 См.: G. Encausse (Papus). L’occultisme et spiritualisme. 1902, p. 111 — 129.

7 Enid. Starkie. Arthur Rimbaud [NY, 196e].

8 См. его слова в иронической передаче 3. Гиппиус (Литературное наследство, т. 85. М., 1976, с. 691) и Ахматовой (П. Н. Лукницкий. Указ, соч., с. 189).

9 Р. Д. Тименчик. Заметки об акмеизме. II. «Russian Literature», 1977, V-3, p. 287.

10 Т. Соколовская. Масонские системы. В кн.: Масонство в его прошлом и настоящем, т. 2. М., 1915, с. 63.

11 Т. Соколовская. Обрядность вольных каменщиков. — Там же, с. 108.

12 О Гумилеве. Из дневников Павла Лукницкого. — «Литературное обозрение» 1989, № 6, с. 89.

13 Raoul Eshelman. «Dusa i telo» as a paradigm of Gumilev’s mystical poetry — Nikolaj Gumilev: 1886–1986, p. 119–121.

14 Рудольф Штейнер. Теософия: Введение в сверхчувственное познание мира и назначение человека. СПб., 1910, с. 11, 35.

15 Представлению об «астральном теле» гораздо более соответствует описание в стихотворении Вл. Ходасевича «Эпизод» (см.: Владислав Ходасевич. Стихотворения. Л., 1989, с. 379).

16 «Литературное обозрение», 1989, № 6, с. 88–89.

17 См.: Николай Гумилев. Стихотворения и поэмы. Л., 1989, с. 587.

18 Ф. Ницше. Так говорил Заратустра. Пер. А. Ачкасова. СПб., 1906., с. 248.

19 Там же, с. 446.20 Древняя и высшая магия: Теория и практические формулы. Пер. с франц. И. Антошевского. СПб., 1910, с. 64. Репринтное воспроизведение: М., 1990.

Источник материала

Н. А. Богомолов
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты