Главная  >  Общество   >  Социальные группы   >  Священники


Священники Плотниковы из села Лижма. Часть II

11 октября 2007, 73

Анна Аполлоновна родилась в Лижме 31 января 1890 года. В то время отец ее был учителем Лижемского сельского земского училища, дед – священником Лижемского прихода.

Анна Аполлоновна Плотникова (1890-1975)

Анна Аполлоновна родилась в Лижме 31 января 1890 года. В то время отец ее был учителем Лижемского сельского земского училища, дед – священником Лижемского прихода. Крестным отцом Анны стал воспитанник Олонецкой духовной семинарии, будущий архимандрит Виктор Плотников035. По примеру своей тети Антонины Плотниковой, в 1878 году ставшей женой священника Челмужского прихода Матфея Афанасьева Туманова036, Анна, единственная из дочерей о. Аполлония, вышла замуж за священника. Ее мужем стал Николай Васильевич Матвеев (1889-1941), сын земского фельдшера Василия Федорова Матвеева, из крестьян Шенкурского уезда Архангельской губернии. Мать Николая – священническая дочь Наталья Спиридонова Партанская, после смерти мужа с 1901 года до самой смерти служила просвирней в Кижском приходе037.

Свадьба учительницы Михеевосельской церковно-приходской школы Анны Плотниковой и учителя Александро-Свирской церковно-приходской школы, студента Олонецкой духовной семинарии Николая Матвеева состоялась в Лижемской церкви 19 августа (ст.ст.) 1912 года. Поручителями со стороны жениха были брат – псаломщик Вырозерского прихода Константин Матвеев и дядя – священник Карасозерского прихода Николай Дикаревский038. В 1913 году Николай Матвеев после безвременной кончине местного священника Василия Шежемского становится священником ближайшего к Лижемскому Горского прихода. В мае 1913 года рождается первый сын Константин039, в 1914 году – дочь Наталия (в семье – Талечка, крестными ее были брат и сестра отца – диакон Вырозерского прихода Константин Матвеев и учительница Горского прихода Кулмукской церковно-приходской школы Серафима Матвеева)040, в ноябре 1915 года – Анастасия041.

И хотя брак был счастливым, в целом судьба семьи сложилась трагически.

«Дед наш происходил не из духовной семьи, он происходил из семьи фельдшера. Отец очень рано остался сиротой, дети были умные очень, церковь послала учиться их в семинарию в Петрозаводск – дядю Костю, Константина Васильевича, и папу, Николая Васильевича. А сестру, Серафиму Васильевну, послала в епархиальное училище. После семинарии отец был отправлен в Колгостров работать учителем в школу. А Лижма находилась не так далеко от Колгострова, из Колгострова молодежь ездила в Лижму веселиться, танцевать. И отец присмотрел нашу мать. А дедушка Аполлон Васильевич ему сказал, что если он примет сан священника после женитьбы, то отдаст дочь, а если нет, то не отдаст. Отец, конечно, дал согласие, женился на маме, принял сан священника и был отправлен служить в церковь в Горки. И отец там долго служил в церкви до смерти деда. Почему после смерти деда не его сын родной, дядя Лева, принял приход, а наш отец? Почему? Потому что дядя Лева служил в глухой Карелии, его там очень-очень любили. И он оттуда не поехал, а отец из Горской губы поехал в Лижму» (Т.Н.Волкова).

Аполлоний Плотников умер в переломное для России время – в 1917 году. Священником Лижемского прихода стал зять Николай Матвеев, которому вскоре пришлось пройти через тяжкие испытания. Во время гражданской войны в Лижме высадились моряки-красноармейцы.

«И моряки ворвались сразу в наш дом, в доме этом висел портрет царя, иконы, они все это посбрасывали, все растоптали ногами. А отец спрятался в подвал. В подвал было два входа. Один вход с улицы, а второй был прямо из комнаты, из квартиры. Моряки хотели его расстрелять, но … не нашли его. Они побежали в подвал со стороны улицы и попали в пустую половину подвала, так как они были пьяные, они и не разобрали, что еще вход есть в комнате. Вот отец и отсиделся там, после этого он был очень испуган. Семья большая, и такое время смутное. И решил он почему-то ехать в Барнаул. Взял хлеб, взял детей, взял мать, билет купил и поехал. Доехал до Петрограда, тут его ЧК … отобрала хлеб у него ЧК, и куда же он без хлеба поедет? Он вынужден был выйти с поезда. Когда он вышел с поезда, он обратился к епископу, дяде Више Плотникову. Что мне делать? А епископ сказал, что у меня есть один приход. Приход – это Усть-Ижора. Туда отца и определил служить» (Т. Л. Волкова).

С 1919 по 1929 год Николай Матвеев служил священником в Усть-Ижорской церкви.

«…я родилась в Усть-Ижоре, ныне это город Ленинград, а тогда Слуцкий район, в 1924 году. В это время папа работал в церкви Александра Невского в Усть-Ижоре, там, где была битва Александра Невского со шведами в 1242 году» (Ю.Н.Матвеева).

«… там было два священника. Исполатов отец Вячеслав и наш отец. Там Исполатова не любили, отца нашего очень любили. Отец обладал хорошим даром речи, был проповедник хороший. Кроме того, он никогда не назначал цену за похороны или за венчания, или еще за что. Сколько дадут, сколько могут.

Там он был арестован, месяц находился в Крестах, я с матерью ездила, передачи ему возила. И вот когда мы сдавали в окошечко передачу, то куличи, пироги – все это разрезали, искали, нет ли там чего. Винегрет весь перевертывали. Оттуда отец был выслан в Ярославскую область в двадцать девятом или тридцатом году. Пасха как раз была, что-то к маю месяцу. Я провожала отца, так помню, он из вагона все нам махал рукой. Было очень солнечно, тепло, отец уехал, а мы приехали на следующий год зимой. К отцу. Мать приехала, я, сестра Юля и брат Коля» (Т. Л. Волкова).

«Я расскажу вам эту историю. Когда отца арестовали, его отпустили домой собраться. И прихожане узнали, пришли попрощаться с ним и попросили сфотографировать. Нафотографировали таких фотографий очень много и отдавали всем прихожанам. И каждый клал в божницу и молился за него. Папа на фотографии с крестом, по сану он был протоиерей, и вручал ему крест дядя Виша» (Ю.Н.Матвеева).

«Наша старшая сестра очень страдала оттого, что была дочерью священника. Во-первых, она была лишенкой, так называли раньше, не имела права ни голосовать, ни в каких выборах участвовать. Она проучилась семь классов, и больше ей учиться не разрешили, сказали: «Идите на черную работу!» Это значит или мыть посуду в столовую, или быть почтальоном. Она согласилась быть почтальоном, ей дали самый тяжелый участок – это Ижорский завод. Мать ей помогала разносить почту, они каждую ночь ходили к поезду, отправляли какую-то корреспонденцию, деньги. А нас оставляли одних, прямо на полу, на одеяле: меня, Юлю и брата младшего нашего Николая. А папа уже был выслан. Так мать мучилась! Дядя Костя, папин брат, сказал: »Давай мне Талечку, ко мне в семью!» А уже он был не священником … »Я, может быть, ее выучу». Так она с той семьей и жила. А к нам она приезжала в Селифонтово на место ссылки к отцу тайно» (Т.Н.Волкова).

«Талечка от тех детей, которые умерли у нашей матери от скарлатины. И в Ижоре похоронены, и в Лижме похоронены. Чудом осталась жива Талечка. Она меня на восемь лет старше. Мать говорила, одиннадцать детей у нее было. Выжило четверо» (Т.Н.Волкова).

«Папа все время отмечался, ежемесячно отмечался … в Гаврилов-Яме. Он каждый раз ходил туда с сухарями, со сменой белья, и мы не знали, придет он обратно или нет. Мама его провожала. Но они плохо с ним обращались» (Ю.Н.Матвеева).

«Отец был в ссылке в Ярославской области. В Селифонтове. Когда он ездил к дяде Више в Вологду, тогда было крушение поезда. Отца выбросило из вагона и как-то в сторону от людей, прямо на колени он встал и стал молиться Богу, как он рассказывал.

Ходил на отметку в Гаврилов-Ям ежемесячно, приходил очень подавленный, очень угрюмый. Он только сидел и все задумывался и говорил иногда: «Ах, ты Сталин, Сталин, Сталин, горевать ты нас заставил!» Вот такие слова он говорил. Потом он говорил матери, я как-то помню: «Меня, значит, назвали «Поп Матвеев, заходите!» А я сказал: «Пожалуйста, ко мне обращение сделайте повежливей! Или священником меня называйте, или гражданином Матвеевым. Я при таком обращении заходить не буду!» Так они его продержали двое или трое суток, не вызывали. Но потом он сказал, объяснил, он же грамотный был человек, кончал семинарию он с отличием, знал латинский, знал греческий. Он был живая энциклопедия. И сказал им там, что »поп» – это греческое … popus … но в настоящее время оно не употребляется в речи, употребляется или »батюшка», или »отец Николай», или священник, или как угодно, но »поп» не употребляется. Это он так говорил…

Отец работал на фабрике увлажельщиком, там ткали на фронт для палаток и для масхалатов полотно, и важно было сохранить влажность воздуха определенную для волокна. Это было очень опасно, потому что чуть пересохнет – вредитель был бы. Враг народа, если воздух чуть сухой. Или, наоборот, сырой. Но он человек был грамотный, он умел. Церковь была закрыта. Его на три года выслали, а это обозначало на всю жизнь.

Вдруг вызывают повесткой и заставляют служить. Потому что в церковь многие приходили, поминали умерших, проклинали Гитлера и так далее. И вот он стал опять служить, стал опять священником и в чине священника он умер. В сорок первом, конечно, в начале войны … Тридцатого октября он умер. Его отпевали все священники с округи, похоронили около алтаря на том месте, где должен лежать священник» (Т.Н.Волкова).

Сходная участь ждала брата и сестру Николая Матвеева. Константин Васильевич Матвеев, 1892 г.р., снявший сан священника и работавший бухгалтером, был обвинен в связях с финской разведкой и в 1937 году расстрелян. Основанием для ареста послужило его увлечение фотографией, посчитали, что он снимал не карельские пейзажи, а финскую границу. Муж Серафимы Васильевны Петр Федорович Миролюбов тоже был арестован и расстрелян.

«Мама получала пенсию за отца из … Александро-Невской лавры. Но пенсия была небольшая, сначала семь пятьдесят, а потом в конце жизни – тридцать один рубль.

Эту пенсию получала я, каждый месяц ездила, потому что Юлия Николаевна была партийная, она говорила: «Мне лучше пенсии не надо, вдруг меня засекут, вдруг узнают, что я туда езжу» (Т. Л. Волкова).

«До сих пор я люблю церковь, люблю. Верующей себя назвать я не могу, я верю в связь с мамой, потому что я у нее до сих пор спрашиваю совета, она мне не отвечает, но я знаю, как бы она ответила, поэтому для меня она живая.

Люблю я церковь Князь-Владимирскую потому, что моя мама посещала ее, и мне кажется, что дух ее там где-то витает. Мама очень любила эту церковь, и я, будучи партийной, ее туда возила, потому что боялась, что она не найдет дорогу. Она уходила в храм молиться, а я сидела на лавочке и готовилась к уроку» (Ю.Н.Матвеева).

Церковь в Усть-Ижоре в начале XXI в. восстановили, назначили священника. Он живет в Петербурге и приезжает оттуда служить.

Екатерина Аполлоновна Плотникова (1900-1974)

Младшая дочь, любимица семьи Екатерина, родилась в начале XX в., когда ее отцу и матери было около 50 лет.

«Она самая младшая. Говорят, я на нее чем-то похожа немножко. Она работала телеграфисткой в смутное время, но потом получила все-таки образование, потому что в годы советской власти в Заонежье, в Яндомозере она учительствовала вместе с мужем. После смерти первого мужа, он утонул, поехала работать в Кижи …» (Т.Л.Козлова).

«Мама рассказывала, как она тонула, когда была девочкой в Лижме. Там был сплав, много было бревен, и дети купались, и она как-то начала тонуть, и только благодаря тому, что на поверхности воды были видны волосы, женщина, полоскавшая белье, увидала, схватила за эти волосы и вытащила ребенка. Так она осталась жива.

Просто рассказывала однажды, как звонили в церковь, и ее сестра Юлия торопилась тоже, чтоб не опоздать, и нижнюю юбку одела, а верхнюю забыла и выбежала к церкви, церковь же рядом, и потом только обнаружила… Она такая веселая была, как схватилась, ой, бегом скорее обратно!» (Т.Д.Григорьева).

По характеру Екатерина Аполлоновна тоже была человеком веселым, к тому же одаренным во многих отношениях: артистичным, музыкальным…

«Моя мама Екатерина Аполлоновна все умела делать. Она шила нам игрушки, помню зайца с морковкой, слона… Обшивала нас, вязала. Золотые руки. Умела она играть, изображать.

Когда мама работала в Пустом Берегу, ликвидировали неграмотность, и мама должна была ходить через озеро тропинкой к одной женщине, учить ее грамоте. Она была продавцом, работала, а была неграмотная. Говорит, я так боялась: ветер, темно, ну, зимой и метель иногда, она говорит, мне казалось, что волки за мной гнались … Но самое интересное – результат этой работы. Она женщину выучила грамоте, и поблагодарили кого? Поблагодарили эту женщину. Ей в подарок за то, что она ликвидировала свою собственную неграмотность с помощью моей мамы, ей выписали, я уже не помню сколько, ситца на платье. Так мама говорила: «Вот поблагодарили меня … Я ходила – работала в свое ж время, нерабочее. А спасибо сказали тому, кто выучился. Не тому, кто учил» (Т.Д.Григорьева).

«Она окончила епархиальное училище. И рассказывала, как училась. Например, она мне рассказывала, что в классе была обязательно классная дама. Учитель вел урок, а сзади сидела классная дама, в ее обязанности входило смотреть, как сидят, за осанкой следить девочек. И вот, она говорит, если немножко я сгорблюсь или опущу плечи, сижу, говорит, еле-еле голова моя видна была из-за парты, но классная дама сразу же оттуда шла, у ней в руках была линейка, она линейкой по плечу, и говорила: «Госпожа Плотникова, спинка!» А мама говорит: «А госпожа еле из-за парты видна!» Она уже смертельно была больна, а сидела за столом ровно, ровно» (Т.Д.Григорьева).

«Мама симпатичная была. У меня много фотографий есть, она на Кавказ ездила, когда учительницей работала, очень много путешествовала, у нее такое задорное личико, в платьице таком модном, она всегда любила красиво одеваться.

У нее был очень хороший голос, она умела играть на гитаре. А романсы она пела – ой, сколько романсов! Много очень романсов знала и под гитару пела. В юности, когда у нее отец умер, а осталась на руках мама, она участвовала в самодеятельности, и эти спектакли оплачивали. Она говорила, что я таким образом и маму кормила, и саму себя. Все изображала мадам Мерчуткину. По Чехову: «Я женщина бедная, несчастная, кофе пила сегодня без всякого аппетита!» И требовала, чтобы ей дали пенсию за мужа» (Т.Д.Григорьева).

В двадцать девятом году Екатерина Аполлоновна во второй раз вышла замуж, избранником ее стал Дмитрий Степанович Богданов (1901-1996). Появились дети: в тридцатом году первый сын – Альберт, потом – Таисия, а в тридцать девятом – Владимир.

«Богданов Дмитрий Степанович родился в Заонежье в деревне Кургеницы, он умер на девяносто пятом году жизни в городе Ильичевске, в предместье Одессы. Там он проживал у дочери, Григорьевой Таисии Дмитриевны, последние шесть месяцев, а до этого постоянно проживал в Петрозаводске. Он был мужем сестры моего отца, Плотникова Льва Аполлоновича. Он мой дядя. О своей жене – Екатерине Аполлоновне, – Дмитрий Степанович вспоминает в книге «Лазурное Заонежье».042

В детстве, когда мне было двенадцать лет, я провела летние каникулы в Заонежье, в деревне Лахта, которая расположена рядом с деревней Кургеницы. Мне запомнился каменный мост, метров пятнадцать был этот мост. Только сплошные камни, монолитный мост, но камни уложены ровненько-ровненько, и причем одинаковые по размеру камни.

Там я нянчила его дочь – Таисию. Качала ее в люльке, зыбка еще называли ее. Зыбка крепилась к деревянной жерди, просунутой в кольцо, кольцо крепилось на потолке, и жердь качала люльку. Дом Дмитрия Степановича был расположен на самом берегу Онежского озера. Двухэтажный, с множеством окон, дом на две семьи, с братом Александром Степановичем, который работал бухгалтером на Оленеостровских известковых разработках. Дмитрий Степанович меня возил на этот остров, показывал, как в старину добывали известь. Возил меня на лодке на Кижский погост. Побывала с ним в Уймах, ловила сетями рыбу. Возил он меня на лодке под парусом в Сенную Губу. Волновалось тогда озеро, и мне было страшновато, Сенная губа – большущая губа, в моем была понимании, такая вроде нашей Черги, как в Лижме.

Позднее мне пришлось с ним встретиться в Кондопоге. Он работал замдиректора по политчасти при Кондопожской МТС. Тогда у него была жена и трое детей – два сына и дочь. Тетя не работала, у них было свое хозяйство, держали корову и теленка.

В сорок четвертом году я была в отпуске на Соловках, где Дмитрий Степанович служил заведующим парткабинетом при школе юнг, в чине капитана. Семья была при нем, он ее увез с Урала, они там бедствовали во время эвакуации. Он был хорошим семьянином, радушным хозяином, меня принимали хорошо, он с удовольствием знакомил меня с окрестностями Соловков, монашескими обителями, кремлем.

«Я запомнила, деревня называлась Кобяшево, и все фамилии были Кобяшевы. А отец за нами приехал тогда. А к нам приезжали тогда, помню, менялы из города. Мы их называли «менялы». Меняли вещи на продукты. И как раз папа приехал, а там такая деревня – одна улица и чтоб въехать в улицу, надо открыть ворота. И там дети открыли ворота и кричат: »Меняла еще приехал, меняла!» Потом смотрят, о, моряк приехал! Погоны, такой красивый! А я … посмотрела на него и папу не узнала. И кричу: «Меняла приехал, меняла!» А он кричит: «Тася, Тася!» И только тогда смотрю – это … папа … побежали дети звать, кричат: «К вам приехал муж!» И она оттуда бежит в лаптях … развязались лапти …

…А вывезти нас не мог, потому что одеть нечего было. Раздеты были – везти не в чем было нас. Пришлось ему идти – просить в ателье военном в городе, чтобы сшили хоть по одежонке. И сшили. Привез в Рабочеостровск …, потом взял к себе на Соловки. Там уже легче стало немножко» (Т.Д.Григорьева).

«О папе, Богданове Дмитрии Степановиче … Когда он работал в МТС, у него брата репрессировали, в связи с этим его хотели судить. А для того чтоб судить, его нужно было исключить из партии … А для того чтоб исключить из партии, нужно было собрать собрание в МТС. Когда из Кондопоги приехал представитель райкома, папа говорил, и провел это собрание, никто не проголосовал за исключение папы из партии. А он думал, что каждая машина едет, наверное, за ним. Наган у него был, им выдавали. Положено было, вот он говорил, спрятался там в лесу, а проходила машина, ему казалось, что это кэгэбэшники приехали за ним. И он сказал, что я не сдамся, я не пойду в тюрьму, я себя застрелю. Ну, слава Богу, не случилось этого. А сам про себя говорил, что он никого не погубил. Никого не выдал…

Папа похоронен в Ильичевске, и я ему поставила памятник из темного габро. На памятнике я написала: «Как много нашего ушло с тобой, как много твоего осталось с нами». И …две гвоздички. И вверху крест выбитый» (Т.Д.Григорьева).

«Человек был су-ро-вый! Тете Кате трудно было с ним. Но она с ним имела троих детей, двоих сыновей и дочку. Дочка до сих пор живет в Одессе, а сыновья умерли. Вообще-то он был человек очень сложный» (Т.Н.Волкова).

«Для меня мама задавала тон … папа всегда на работе, в 10 часов приходил. Я закончила Одесский педагогический институт. И работала в Одессе все время учителем. Учитель физики.

Помню, мама ко мне приезжала, хотела пойти в Успенский собор, там прекрасный хор, артисты Оперного театра пели там. И она всегда меня просила, я же комсомолка была, я говорю: »Мама, мне же нельзя идти!» Она говорит: »Никто там тебя не увидит, пойдем!» Обратно возвращаться нужно было поздно, трамваи не ходили, но она хотела, и мы туда ходили, и когда она возвращалась, то была прямо в приподнятом настроении!

Она мне все говорила, мама: «Надо помнить. Корни, свои корни надо помнить!» (Т.Д.Григорьева).

Интерес к генеалогии и родовым корням, характерный для россиян в 1990-е годы, усилился в начале XXI века. Поиск и обретение «наследственности» сопровождались осознанием родства не просто как биологического, но и культурного феномена. История священнической семьи Плотниковых свидетельствует о родственном сходстве ее представителей – это общность внешности и поведения, некоторых черт характера, увлечений и профессий. При этом в рассказах четко выражена специфика именно священнической семьи. Частная жизнь семьи в XX веке, ее прохождение через муки двух войн, нескончаемых репрессий, в миниатюре явилась историей страны, историей России. Несмотря на определенную семиотизацию реалий быта и личных свойств, допущенную рассказчиками (в случае семьи Плотниковых в минимальной степени!), осмысленная родственниками «семейная история» – это фундамент внутрисемейной традиции. Семейный фольклор, заметно актуализированный в настоящее время, в конечном счете функционально направлен на объединение и сохранение родственного клана, на упрочение его «общности». Сбор и изучение семейных мифологических историй, меморатов, преданий и т. д. представляет интереснейшую и перспективную тему исследования, многие выводы которой впереди.

Приложение 1

Лижемский приход Петрозаводского уезда. 1901 г. (фрагмент)

А.В.Плотников

МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ ПРИХОДА

«Местоположение селения и особенно окрестностей представляет много живописнаго для любителя красивых местностей. С северо-востока и юго-запада от селения находятся скалистые горы, с юга водное пространство губы с виднеющимися островами и проливами, с севера небольшая возвышенность с пахотами, а с северо-запада долина покосов с протекающею по ней речкою, на правом берегу которой находится лесопильный завод, принадлежащий полковнику А.П.Лачинову. В окрестностях на каждой версте являются новые разнообразные виды местности: то озеро, то гранитная скала с отвесною почти покатостию, а на верху растущий сосновый лес, то зеленеющая лужайка и молодой березовый лесок с протекающим чрез них ручейком, то вдруг корба с сумрачным ельником и болото… С вершин соседних скал пред глазами разстилается большое пространство разнаго рода леса, растущего на скалах и возвышенностях, изредка пересекаемаго пахотами озерами (ламбами) и залив онежский Черга, а вдали синеющая полоска большого Онега, только, к сожалению, не представится взору наблюдателя ни белеющей церкви вдали, ни раскинутаго селения и даже деревушки – они далеко и в укромных уголках!.. Таков в общем характер местности и окрестностей селения Лижмы, да такова в общем и вся площадь прихода: скалы, горы, лес, озера».

«… да и вообще как Лижемская губа, так и соседние селения изобиловали рыбой, что и побуждало заонежан переезжать сюда для рыбной ловли)044.

«По преданию старожилов сгоревшей церкви считалось тогда около 200 лет и говорилось, что она была первая. Основываясь на этом предании, можно предполагать, что приход существует уже третье столетие…»

«Население в приходе коренное русское, хотя очень недалеко от прихода начинается корела (в д.Кавгоре, в 18 вер.) Причиной этому служит то, что первые поселенцы Лижемскаго и других приходов были заонежане, говорящие исключительно по-русски и корельский язык остается только в некоторых названиях местностей, захваченных у корелов и небольшом числе слов, заимствованных от корелов, напр. Кондопога от сл. конди – медведь и пока – берлога, жилище, сельги – хребет, высокое место, лембой – черт, парма – овод, рипак – пеленка и т. п.».

СВЯТКИ

В Лижемском приходе во время святок «как молодые, так и женатые, ходят хухляками (ряжеными). Наряжаются большей частью парни в женское платье, а девицы в мужское; ходят из дома в дом и пляшут под звуки гармонии… Девицы ходят слушать на перекрестки дорог и если в которой стороне услышат лай собаки или звон колокольчика, там (в той стороне) и быть замужем. Смотрятся в зеркало поодиночке в пустой - отворенной избе, при этом является образ будущаго суженаго. Льют олово в снег и в воду и по очертаниям вылившихся фигур усматривают счастливую или несчастную будущность; берут из костра поленья дров – если полено вынуто гладкое и красивое, то будущий муж будет красивый, если же полено суковатое, то суженый будет некрасивый, мочат девицы в проруби лучину – если потом лучина загорится и загорится светло, то и житье будет в замужестве хорошее, богатое, а если будет гореть лучина тускло, то жизнь будет не красна; обдаются для »славы», »чести» холодной водой до утренняго звона церковного колокола; сор из домов в ночь на Рождество выносят на перекрестки дорог, чтоб не засидеться долго в девицах и т. п. Вообще. Святки проходят незаметно; разнообразно и весело. Деревенские дети играют в ладыжки (кости из овечьих суставов)».

КРЕЩЕНИЕ

«Купание в иордани в день Богоявления Господня… В этот день, после водосвятия на иордани, при погружении св. креста в воду все ходившие во время святок ряжеными (хухляками) считают своим долгом выкупаться, несмотря ни на какой мороз. Купанье производится для того, чтобы смыть с себя бесовский образ и очистить себя от содеянных грехов во время хождения хухляками» «… всякая девица, погрузившаяся в воду первою после погружения св. креста (по понятию крестьян), непременно выйдет замуж прежде других девиц. Поднявшись из воды купающиеся бежат к церкви впереди крестнаго хода, обегают ее кругом, всходят на колокольню и ударяют хотя один раз в колокол; а потом уже входят в церковь, прилагаются к кресту и, наконец, идут домой переменить платье и обогреться». «Год от года купающихся зимою становится все меньше и большая часть отлагает это действие до Макавеева дня (1 августа)».

МАСЛЕНИЦА

«На мясной неделе, называемой зятьицей, женатые люди (зятевья) ездят в гости к родственникам жены. На масляной катаются с гор, пляшут посреди деревни, катаются по улицам на лошадях. Особенно много веселится молодежь в последние три дня. Родственники, по обычаю, ходят друг к другу в гости. Если в Рождественский мясоед ни одна девица не вышла замуж, то оне (девицы), чтобы отгнать худую от них славу, в последнее заговенье, вечером, орут сохой некоторое пространство снега».

ВЕЛИКИЙ ЧЕТВЕРГ

«В великий четверг некоторыя девицы стараются до зари или в зарю, обдаться холодною водою для чести и хороших женихов. Мужчины считают деньги, чтобы оныя водились постоянно; в долг в этот день не дают, а если дать в долг, то дающий в продолжение года будет терпеть недостатки. Хозяйки домов пекут колобки (лепешки) из ржаной муки для скотины; в эти колобки запекают часть шерсти от коровьяго хвоста. Половина испеченных колобков в тот же день кормится коровам, а другая остается до выпуска на пастбище: в день выпуска и остальныя колобки скармливаются, чтобы коровушки лучше помнили хозяек и не оставались в лесу на ночь».

ПАСХА

«На пасхальной неделе девицы и парни ежедневно играют (пляшут) в гумне, так как срок найма беседной избы оканчивается масленицей … «Купанье на второй день Св. Пасхи ведет свое начало с глубокой древности. Оно производится уже не по собственному желанию и простирается только на мужчин, и вот почему: всякий мужчина, не явившийся к утрени в этот святой день, подвергается купанью. После утрени бывшие в церкви мужчины держат совет на площади – кого не было в церкви и, припомнив (что не трудно), отправляются в дом того; если он спит – будят, накидывают на него какую-либо верхнюю одежду и ведут к реке. Там предлагают раздеться и »окунуться»; в случае нежелания, раздевают наготово и сталкивают в воду. Если же Пасха ранняя, то подводят к проруби и обливают из ковша. Ныне выводится и этот обычай… большая часть ленивых к посещению в этот день церкви Божией, откупается, давши на водку осаждающим. Все-таки во второй день Св. Пасхи за утренним богослужением бывают почти все мужчины селения Лижмы, чего не бывает ни в какой другой праздник в году».

ОТПУСК СКОТА

«Накануне Георгиева дня (23 апреля) с самаго ранняго утра деревня оглашается звоном коровьих колоколов. Это бегают ребята с навязанными на шее колоколами, – предвещают скотине лето и скорый выпуск на пастбище». Ребята бегают весь день, «… а вечером за это берутся хозяйки домов: они трижды позванивая колоколами, обходят вокруг дома, и всякий раз, подходя к воротам двора, спрашивают: »Дома ли коровушки?» Кто-нибудь отвечает со двора: »Дома, все дома». Вопросы и ответы по большей части произносятся одним и тем же лицом.»

»Домашний обряд» «Отпуск скота на пастбище совершается при такой обстановке: хозяйка дома (большуха) берет образ (чаще св. Георгия Победоносца), зажигает пред ним восковую свечу и молится; потом, взявши свечу, хлеб, сковородник и клещи, отправляется во двор, где свечу ставит над воротами, чрез которыя должна проходить скотина. (Здесь же у многих находится маленький дворовый образок.) Взявши сковородник и клещи, хозяйка трижды обходит вокруг скотины говоря: »Как медведь боится этого железа, так бы он боялся приступиться к сей скотинке»… потом полагают клещи и сковородник в ворота, кормят хлеб с запеченною в него коровьей шерстью, и прогоняют чрез ворота скот, творя крестное знамение. Кроме сего, берут вербы, хранящиеся за образами, и ими гонят коров до пастуха, а затем их передают пастуху. Пастух, взявши вербы со всей деревни, уносит их в лес целой ношей и там топит их в воде».

ПОСЕВ ЯРОВАГО ХЛЕБА

«… есть обыкновение никому не давать ничего взаймы: даже милостыни нищему. Отказывают обыкновенно так: »Бог даст – мы начали сегодня сеять»».

БЕСЕДЫ

Начало с 1 октября (Покров Богородицы). Помещение «нанимается холостыми сообща на всю зиму» (у бобылихи или бедного крестьянина). Собираются девицы прясть пряжу, приносят понемногу лучин для освещения, потом приходят»холостяги»». Начинаются шутки-прибаутки, пение песен, понемногу работа бросается, «пляшут под звуки гармонии: кадриль, лансье (редко »шестерку»), наконец начинается »круг»». Кругом танцы оканчиваются. Холостые, выбрав себе «игральниц» садятся с ними на лавку, беседуют, обнимаются и целуются. «… целоваться с игральницей считается почти непредосудительным; грубыя и циническия шутки вызывают одобрительный, задушевный смех». Женатые люди и пожилые женщины приходят посмотреть «с кем кто »играет» (они не возмущаются нравственным безобразием молодежи, изредка услышишь от них слово осуждения и предостережения)». После круга опять песни, гармоника, танцы часов до 10–11-ти, потом понемногу все расходятся по домам. «Нужно заметить, что такая беседа в деревне – это школа бесстыдства, школа прогрессивно развивающегося нравственного растления…»

Приложение 2

Я и моя деревня (фрагмент)

Воспоминания Л.А.Плотникова

«1973 г. 23 февраля в день Красной армии мне исполнилось девяносто лет. В дневнике отца я прочитал запись: «10-го февраля 1883 г. в пятницу в 10 ч. утра родился сын Лев». Родина моя с.Лижма, по старой записи, Олонецкой губ, Петрозаводского уезда Кондопожской волости. Лижма расположена на берегу залива Онежской губы (Черги). В залив впадает неширокая порожистая сплавная река Лижма. Откуда берет начало река Лижма, не знаю. Быть может, из озера Лижмозера, расположенного недалеко от деревни Кяппесельги?

От областного города, или столицы Карелии, Петрозаводска Лижма находится приблизительно в 100 км и в 30 км от нового города Кондопоги.

В то дальнее время Кондопога была не городом, а большим селом, длинной лентой тянувшимся по берегу Кондопожской губы. Главным гражданским учреждением было волостное правление, которое возглавлял волостной старшина, а канцелярские работы выполнял волостной писарь. Это »генеральный секретарь», от которого много зависело, так как часто избирались старшиной люди малограмотные. Ну, были еще начальники гражданские: урядник, земский начальник, становой пристав и сельский староста. Земский начальник и становой пристав больше проживали в губернском городе.

В революционное время Кондопога была местом политических ссыльных. Из Петрозаводска шел почтовый тракт до г.Кеми. Назван »почтовым» потому, что по нему везли почту. Но не одна почта проезжала по указанному пути. Им пользовались и все, кому нужно было ехать в Петрозаводск и из Петрозаводска в Повенец, Кемь и обратно.

Железной дороги не было. Она начала строиться во время империалистической войны в 1914 г. Строили ее военнопленные немцы, а больше австрийцы среди болот и непроходимых лесов, в северных условиях. Многие из них не вернулись домой и погибли. Почту с почтальоном, вооруженным саблей и пистолетом, везли на паре запряженных лошадей и обязательно с колокольчиком. »Колокольчик дар Валдая гудит уныло под дугой», чтобы все встречные проезжие или пешеходы безоговорочно, своевременно сворачивали с пути. Проезжающих, важных чиновников, состоятельных людей, купцов везли и на тройках лошадей, особенно в зимнее время. Для смены лошадей были организованы в деревнях почтовые станции, а в селах – почтовые отделения. Заведующий почтовым отделением назывался »смотритель станции».

Содержатель станции обязан был держать необходимое количество лошадей. Некоторые содержатели станции имели десятки лошадей. Лошади были выкормленные, выхоленные. Как выведут ? »плясали лошади». Содержатель станции должен был предоставлять помещение для проезжающих, для этой цели в доме отводилась особая чистая комната.

Были при станции и особые, отдельные от дома помещения, так называемые арестантские. Они предназначались для остановки репрессированных по суду людей, следующих под военным патрулем к месту назначения ссылки. В одной из таких арестантских в деревне Мянсельга в 15 км от Лижмы была обнаружена запись Михаила Ивановича Калинина. Он как политический ссыльный направлялся для местоприбывания в город Повенец, »всему свету конец». Так характеризовало этот город общественное мнение. Город тогда по внешнему виду мало походил на город, скорее, на большую деревню. Заброшенное место, дальше уж, казалось, ехать было некуда.

От Мянсельги почтовый тракт шел на Лижму. Лижма расположена в низине среди гор045. Отец называл ее »второй Швейцарией», и пока не уткнешься носом в деревню – не увидишь деревни. Так с горы неожиданно откроется красивый вид на Лижму и ея окрестности.

Большой креж спускается к месту через шумящую реку. А вот и самое село или деревня Лижма. О времени существования Лижмы точных сведений не имеется, но, помню, когда мне было лет 15-14, во время прокладки рельсов узкоколейной дороги, для подвозки из залива бревен к лесопильному заводу фирмы Бранта, был найден горшочек с мелкими серебряными монетами в виде ромба времен царствования Алексея Михайловича, а на берегу недалеко от дома Пулькина (Еликина) стоял с вырезанными надписями древний крест. Помещался он под небольшой крышей, упирающейся на четыре столбика и с небольшими ступеньками.

Тогда еще мне отец говорил: «Старики предполагали, что он поставлен с основания деревни и ему насчитывается около 200 или 300 лет». Отсюда можно предположить что Лижма существовала раньше Петрозаводска. Крест до настоящего времени не сохранился. Метров 200 от креста на запад к верху устья реки стоял причтовый двухэтажный дом для духовенства, а дальше в метрах 20 церковная ограда, окружавшая большое здание, бывшую Никольскую церковь.

В переходное время помещение для клуба, но ввиду бесхозяйственности запущенное и, наконец, заброшенное. В таком жалком положении оно находилось сравнительно долгое время, а после было переоборудовано и приспособлено для пекарни. В настоящее время пекарня не работает. Хлеб предоставляет Кондопога, а часть здания использована для магазина.

Здание церкви довольно обширно. Раньше с большим куполом и колокольней, окрашенными в белый цвет.

В свое время было украшением села и окружающей окрестности. Особенный красивый вид на церковь и село открывался в летнее время при в''езде на лодке или пароходе в лижемский залив… Церковь на берегу, как белая лебедь, возглавляла и украшала село, и дополняла красивую панораму окружающих гор и лесов.

При входе в Никольскую церковь небольшие сени. Слева вход на колокольню и рядом на стене громадная икона старинной живописи изображение »Страшного суда». Нельзя пройти мимо и не обратить внимания. Каких только мук не придумано бедным грешникам: тут и черти с весами, а на весах грехи, и люди жарятся на раскаленных плитах и варятся в большущих чанах и, наконец, огненная пасть животного, похожего на крокодила, пожирает грешников. Икона довольно древняя и в свое время имела ценность и воспитательное значение, в настоящее время была бы как археологическая древность и образец старинной живописи, но в переходное время, как и многие другие ценности, не сохранилась. Отец, между прочим, говорил, что в то время приезжали старообрядцы из Москвы или Ленинграда и предлагали за икону большие деньги. Конечно, икону не продали. Так она и хранилась, как древность.

Все здание церкви делилось на две половины. Первая половина зимняя – Никольская церковь в честь св. Николая. Не так обширная. Имела два придела – слева алтарь в честь св. Николы, справа в честь Успения Божией Матери. Живопись в древнем стиле. Между алтарями был проход во второе отделение в Троицкую церковь. В честь св. Троицы. Это было прекрасное светлое помещение с большим куполом и с 3-ярусным иконостасом с иконами, написанными на полотне в итальянском стиле и, насколько я помню, передавали, что иконы написаны нашим карельским художником Машезерским. Так вспоминал мой отец. Слева на иконостасе левые клиров икона в большой золоченой раме »Сошествие св. Духа на апостолов» а справа в нижнем ряду иконостаса правый клирос «Явление трех странников прав. Авраама у дуба Маврикийского» тоже в золоченой раме.

Прекрасное помещение в акустическом отношении.

Исключительно удачный был подбор колоколов. Их мелодичное звучание, казалось бы, слушал и слушал без конца. Может быть, потому что он был родной. И не одному мне нравился этот звон. Обыватели частенько говорили звонарю И.В.Архипову, артисту своего дела, «церковному звонарю»: «Ты Ив.В. звони, звони, мы в церковь мало ходим, а слушать звон мы очень любим».

Древние церковные ценности не сохранились. Были оловянные сосуды церковные и серебряные времен XVII-XVIII вв. и многое другое. Были и подлинные церковные записи исторического значения. Ничего не сохранилось. Все погибло.

Чай в то время мало пили. На завтрак подавали горячий рыбник лососевый, картофель в мундирах с рублеными солеными волнушками, а часто кашу »загусту» из ржаной или овсяной муки. В середине поданной каши на блюде делали ложкой лунку для масла. Брали на ложку кашу, опускали в лунку, круг каши сокращался постепенно, пока не подошли к самой лунке, где помещалось масло. А то с кашей подавали горячие весьма тонкие овсяные блины. Прямо со сковороды хозяйка сбрасывала на стол или на рундук, который закрывал вход в подполье. Потребитель свертывал блин в куклу, опускал в горшок с маслом и так до тех пор, пока хозяйка не заканчивала свою работу.

Хлеб пекли в русской печи. После того как печь истопилась, выгребали угли. Горячий под печи опахивали помелами из свежих сосновых ветвей. Сажали хлеб в печку и снимали деревянной лопатой. Так поступали и с другой стряпней.

Хлеб, испеченный из домашней муки, получался очень вкусный и душистый. Пекли «пыхканники» из овсяной и житной муки. Это небольшие хлебцы по форме в виде ромба, запеченные в тонкий сканец. Такой же формы »волнушники» – пироги из ржаного теста с мелко высеченными волнушками. «Сырники» из ржаной муки с сырной начинкой. В воскресенье и праздничные дни приготовлялась особая стряпня. Пекли калитки с разной начинкой – картофельной, ячневой, пшеничной, толокняной. Колобы тоже с разной начинкой. Вся стряпня обильно намазывалась маслом и убиралась до обеда в широкую без крышки берестяную корзину. Корзина водворялась на высокую полку «воронец». «Воронец» – длинная широкая обструганная доска, проходила через всю избу от одной стены до другой, упиралась в прилавок у печи. К обеду корзина с фабрикатами опускалась, снималась хозяйкой. На стол постилали чистый точивник-скатерть. По числу членов семьи, по порциям распределялась стряпня. К обеду подавали еще сканцы и тонкие овсяные блины, начиненные молочной кашей. Сканцы обильно намазывались маслом. Иногда блинный пирог «рядовик» из толстых ячневых блинов вроде фабрично-кондитерского слоеного пирога. Каждый блин намазывался маслом, посыпался сухим сыром и складывался друг на друга. Получался слоеный пирог. За обедом разрезывался по частям. Кушали »рядовик», захлебывая молоком. Из кушаний к обеду в праздничные дни подавали «рыбник» – рыбный пирог из разной рыбы. Колебаку из мяса. Мясные щи, такие жирные, что ложка стояла. Мясные щи кушали из общей миски. Мясо раскрошивалось на общей деревянной тарелке. Из этой общей посуды брали мясо не вилками, а прямо пальцами. Так проходил праздничный обед.

После обеда старшие из семьи отдыхали, »удневали», а девушки и молодухи занимались рукодельем. В пялах вышивали.

В памяти стариков сохранилась фамилия Образцовых. По преданию, самые древние жители Лижмы. Деревня начиналась на «Домашке». Так называлась улица по зимнему пути в деревню Колгостров. Помню, когда я был подростком, на Домашке среди ржаного поля стоял одинокий домик старушки Меланьи. В одну осеннюю ночь домик сгорел. Старушку чуть живую из горящей избы вытащил почтовый конторщик чиновник Куликовский. Точно ли деревня начиналась с Домашки, это только предположение. При моей памяти домов в деревне насчитывалось 60-70. Дома были одноэтажные и двухэтажные, иногда с чердаком. Одноэтажный дом делился на две половины – избу и горницу. Большее количество времени люди проводили в первой половине. Большая русская печь занимала часть комнаты. С одной стороны печи пристраивался прилавок. На прилавке старики иногда отдыхали и грелись от зимнего холода. Внизу под прилавком был рундук. Ход в подполье. «Воронец», я уже об этом говорил, – длинная широкая полка от одной стены через всю избу – упирался в прилавок. В некоторых избах вверху под потолком устраивались нары – «полати». Жердочи еще пристраивались около печи, для сушки лучины. Лучина имела важное значение в домашнем обиходе.

В зимнее время освещалась изба почти исключительно лучиной. Этот световой аппарат заменял керосиновую лампу и электричество. Правда, были керосиновые лампы, и временами пользовались ими, но с керосином было трудно. Приходилось экономить керосин. В удобном месте недалеко от печки ставился »свитец» ? железный стержень на деревянной подставке, вверху заканчивался пластинкой с железными зубами, куда вкладывалась лучина. Угли с горящей лучины падали в поставленное ведро или лохань с водой. Лучины хватало, было бы только терпение следить и раскладывать лучинку за лучинкой. Лучина, лучинушка. Помнится, пели песню про лучину, которая заканчивалась словами: »Догорай, моя лучина, догорю с тобой и я». Никуда без лучины… Пойво ли снести скотине, корму ли дать, подоить ли коров. Всюду и везде с горящей лучиной, частенько в зубах, когда руки заняты.

Кроватей в избе не было. Каждый устраивался на ночлег где удобнее: кто на печи, кто на прилавке, ребята больше на полатях, а кто прямо на полу. С холодных сеней приносилась постель, набитая соломой, постилалась чистым льняным настилальником, покрывались ноги шубкой-одевальницей, иногда домотканым одеялом.

Из избы вела дверь в другую половину дома – горницу. Это была чистая, светлая комната с накрашенными полами. Оклеенными обоями стенами. На стенах фотокарточки близких родственников. Иногда лубочные картины или часы с кукушкой. Мне приходилось один раз ночевать в такой комнате и всю ночь слушать неугомонную кукушку.

Немало было и домов с двумя этажами. Дома Фокина и Гадова с чердаками и разукрашенными балконами. Балконы с выточенными колонками и узорами, искусно раскрашенными, но на балконах в то время люди не отдыхали, не угощались. На балконах часто можно было видеть развешенные туши мяса, покрытые рыболовными сетями от птиц. Мясо вялилось в запас. Вяленое вареное мясо с особым запахом было очень приятно на вкус.

Холодильников не было и в помине. Был у некоторых хозяев ледник. В ледниках хранили свежую рыбу, молоко и другие продукты. В двухэтажных домах хозяева почти все время жили внизу, а верх с просторными и раскрашенными комнатами пустовал.

Были при моей памяти в деревне две «курные избы» с деревянными трубами. Одна на задворках у Фокина. Старушка жила, называли «Шабаниха». Вторая изба к берегу реки, позади дома Ивана Прохорова, «Чугунихой» звали старушку. Это избы, похожие на деревенские бани, с дымной печкой. Труба закрывалась деревянной задвижкой. Стены необтесанные черные от дыма. Большинство в деревне дома новые. Лесу было кругом достаточно, но вот удивительно ни один дом не был обшит тесом.

Мне приходилось проезжать по реке Свири. По сторонам реки много деревень с обшитыми и кругом окрашенными домами, несмотря на то что с материалами там было трудно, а у нас был рядом и работал лесопильный завод фирмы Бранта, и досок можно было брать из бракованных материалов сколько угодно, и не один дом не был обшит. Дома строили без фундамента, на деревянных столбах, а то и прямо на земле, кое-где с подложенными камешками. Естественно, дома преждевременно старели и кривились. Такое отношение об''яснить можно было нерадивостью моих соотечественников. К домам пристраивались сараи. По об''ему больше, чем жилое помещение. В сарай можно было по с''езду в''ехать на лошади с большим возом сена или соломы. Для удобства и хранения корма для скота строились такие сараи. Особенно удобно это было зимой, а летом они использовались для спанья и отдыха. Устраивались пологи из холста ? от комаров и мух. Там люди спали и отдыхали, тем более что избы ежедневно топились, было душно и жарко в избах.

Вблизи от дома, напротив окон у некоторых домов стояли небольшие постройки – «амбары» для хранения зерна и муки и некоторых предметов домашнего обихода.

По берегу залива (губы) длинной вереницей тянулись деревенские бани, непохожие на городские и на бани «с белой» кирпичной печью. Печь слагалась из больших и малых камней, была похожа на сопку, называлась «каменкой». И в настоящее время такого типа бани частенько можно встретить по деревням. В средину печи вставлялся большой чугунный котел для горячей воды. Раньше в таких котлах во время сплава леса варили кашу для сплавщиков. Трубы не было. Дым во время топки выходил в открытые двери. Густым дымом невыносимо щипало глаза, когда надо было подкидывать дрова. Камни печи нагревались до белого каления, чтобы надолго хватало жару и пару для желающих помыться и попариться. Ну и парились, особенно любители попариться, до полного изнеможения, не жалея сил, с тылу и фронта настегивая себя душистым веником. А летом после такой процедуры в «костюмах» Адама и Евы выбегали на сходню и ласточкой плашмя бросались в озеро, чтобы привести себя в чувство. Быстро выскакивая из воды, направлялись в припереток (сени), раздевальню. А молодежь еще долго кувыркалась в воде, наслаждаясь и испытывая себя в искусстве плавания.

Деревенская русская баня с горячей водой, влажным паром и березовым веником: это не просто личное предприятие, а замечательная дань давней традиции, огромное удовлетворение, которое никакая ванна с душем никогда не заменит. Это целебная санатория для простого человека от всяких болезней. Веками русские люди верили и верят в целебные свойства русской бани.

Главное занятие жителей было сельское хозяйство. Сеяли рожь, ячмень, овес, лен, коноплю. Земля была суглинок, неплодородная, нуждалась в удобрении, к тому же каменистая, трудно обрабатываемая. Пахали землю деревянными сохами с железными лемехами. Боронили землю деревянными боронами из еловых сучковатых деревьев. В таких неблагоприятных условиях людям надо было выращивать хлеб насущный. Поля имели разные названия. Рядом с деревней «Поле». Дальше «Абрамовщина», «Гришевщина». За рекой – «Зарека», «Тарас наволок». Западнее наволока «Попов остров», «Щукин наволок»…

Из овощей садили картофель, лук, редьку и репу. Репу выращивали не в огородах, а в лесах. Мелкий лес весной вырубали и на месте валили. Летом он высыхал, а на следующий год весной его жгли. Выжженную землю пропахивали сохой и заплевывали семенами репы. Такое поле называли »репище». Сразу огораживали поле изгородью. К осени вырастала крупная сочная репа. Рвали репу, тут же частично парили репу раскаленными камнями в специальных вырытых ямах. Получалось вкусное славное блюдо, которое подавалось на сладкое к столу».

036 Там же. №73/179. Л.26 (Книга брачных обысков Лижемской Николаевской церкви Петрозаводскаго уезда. 1877-1879 гг.).

037 Там же. Ф.699. Оп.1. №1/7а. Л.226 (Ведомости о Кижских церквах. 1895-1906 гг.) Там же. Ф.25. Оп.26. №134 (Метрическая книга Пудожскаго уезда за 1897 г.).

038 Там же. Ф.25. Оп.22. №585 (Метрическая книга Петрозаводского уезда за 1912 г.).

039 Там же. Ф.25. Оп.22. №602 (Метрическая книга Петрозаводского уезда за 1913 г.).

040 Там же. Ф.25. Оп.22. №616 (Метрическая книга Петрозаводского уезда за 1914 г.).

041 Ф.25. Оп.22. №621. (Метрическая книга Петрозаводского уезда за 1915 г.).

042 Отрывки из воспоминаний Д.С.Богданова "Лазурное Заонежье" опубликованы в "Кижском вестнике" №6. 2001. С.24-32.

043 Плотников А. Лижемский приход, Петрозаводского уезда // ОГВ. 1901. №117-134.

044 В заливе Черге были монастырские ловли и тони - Клименецкия и Палеостровския Старцев остров, в конце Черги, получил даже и название свое потому, что здесь в старину старцы (монахи) ловили рыбу, а соседние жители из деревни Михеевой Сельги приходили помогать им чистить ее.

045 Слово "Лижма" на финском языке "впадина".

Источник в интернете:

http://kizhi.karelia.ru/specialist/pub/library/kizhi_vestnik/kizhi_vestnik9/01_01.htm

Р.Б.Калашникова
Читайте также:



 
©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты