Главная  >  Политика   >  Страны и регионы мира   >  Туркменистан


Религиозный аспект национальной политики в российском Туркестане конца XIX - начала XX века

05 декабря 2007, 88

Во многих случаях национальная политика оказывалась тесно переплетенной с отношением властей к религии, особенно в случаях присоединения территорий, длительное время развивавшихся вне сферы христианства.

Национальный и религиозный вопросы на протяжении многих веков зачастую были дестабилизирующими факторами развития Российской империи, и изучение связанной с ними политики было и остается важным направлением научных поисков российских и зарубежных исследователей. Во многих случаях национальная политика оказывалась тесно переплетенной с отношением властей к религии, особенно в случаях присоединения территорий, длительное время развивавшихся вне сферы христианства. Несмотря на утверждение современного отечественного исследователя В.С. Дякина об отсутствии у царского правительства официально утвержденной программы национальной политики1, представляется возможным выяснить некоторые закономерности национальных и религиозных взаимоотношений имперских окраин, в частности Туркестана, и центра.

Исламский фактор и мусульманский вопрос возникли в России с начала государственности, обострились во времена Ивана IV, являлись актуальными в XVIII веке. Политика государства по отношению к исламу варьировалась. Среди народов, которые были мусульманами больше по названию и отличались религиозной индифферентностью, российская администрация, несмотря на просьбы, например казахов в 1762 году, оградить их от пропаганды ислама и обратить в православие, часто сама укореняла ислам. Подобный курс проводился еще со времен Екатерины II, провозгласившей в указе 17 июня 1773 года веротерпимость2. Этот и последующие указы екатерининского времени показывают, что уже в конце XVIII века власть пришла к пониманию необходимости соблюдать в отношениях с подданными-иноверцами важнейший принцип устойчивости любой империи: "Мы вами владеем, вы нам подчиняетесь, платите налоги, за это живите и веруйте, как хотите". Это была своеобразная политика "умиротворения азиатских варваров", проводимая "просвещенной западной державой", не включающая в себя элементы миссионерства.

Либеральные реформы Александра II, А.М. Горчакова, Д.А. Милютина, П.А. Валуева и других ведущих государственных деятелей 1860-1870-х годов, времени присоединения Средней Азии к Российской империи, основывались на убежденности в прогрессивном развитии Запада и отсталости всего, что связано с Востоком. Это порождало настороженность государственной власти по отношению к "мусульманскому фанатизму" и неприятие традиционных исламских институтов, особенно связанных с шариатскими судами. Однако в самом Туркестане подобная настороженность смягчалась достаточно гибкими действиями местных властей.

В 1867 году управление краем было передано Военному министерству, образовано Туркестанское генерал-губернаторство с разделением на две области, и далее - на уезды. Вводилась выборная "туземная администрация", в том числе избирались и представители судебной власти, строго руководствовавшиеся в своей деятельности нормами ислама и шариата. Эта новая российская система управления краем почти не затронула старые мусульманские институты3 и оказалась достаточно эффективной. Тем не менее ею было недовольно местное население, и поэтому генерал-губернатором К.П. фон Кауфманом была разработана новая модель управления: симбиоз местных и общеимперских органов, максимально учитывающий особенности края. Считая, что христианское государство не может рассчитывать на мир с мусульманами, Кауфман для "разжижения мусульманской солидарности"4 предполагал игнорировать факт существования ислама в крае, то есть терпеть его, не пытаться оказывать давление на ислам с целью изменения его господствующего положения, но не признавать никакой духовной мусульманской иерархии5. Особая комиссия, созданная в 1870 году для обсуждения вопросов просвещения в Туркестане, обратила внимание на то, что в процессе устройства образовательных учреждений следует учитывать религиозные убеждения туземцев, которые "должны оставаться без всякого посягательства"6.

В результате значительный сегмент духовной культуры, а также исламское духовенство остались вне надзора русских властей. Действительно, в Туркестанском крае не существовало специального органа по управлению мусульманами: все принципиальные вопросы жизни мусульманской общины определяли сами местные власти, подведомственные в Петербурге Военному министерству. Центральным правительственным органом, контролировавшим жизнь российских мусульман, был Департамент духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел, главной задачей которого была обязанность поддержания принципа полной терпимости7. Департамент, решая многие организационные вопросы, не затрагивал собственно религиозные стороны ислама, что способствовало сохранению безраздельного влияния этой религии на территории Туркестана. Вместе с тем политика российского правительства, проводимая в других сферах жизни, неизбежно влияла на мусульманскую среду, вызывая по большей части одобрение, но иногда - раздражение.

Тем не менее отказ Кауфмана от поддержки мусульманского духовенства, уважение религиозных чувств местного населения и одновременно - борьба с мусульманским фанатизмом привели к удивительному и отличающемуся от других мусульманских стран результату: в годы генерал-губернаторства Кауфмана волнения или восстания под исламскими или антироссийскими лозунгами были большой редкостью.

Основным стержнем взаимоотношений между российским центром и окраинами во второй половине XIX века была, по мнению Д.В. Васильева, политика русификации8, частью которой была русификация и религиозная. Для России существенно было то, что она, мыслившая себя преемницей Византии, должна была стать великим "Православным Царством". И здесь проявляется крайняя противоречивость политики российского правительства. Провозглашая невмешательство в дела ислама, Министерство внутренних дел, в противоположность давним традициям, но в русле "русской идеи" подспудно пыталось приобщить к христианству и к русской культуре языческие народы, предохранить от поглощения исламом те народности, которые остались пока вне его влияния. Проводниками этой политической линии были, к примеру, миссионеры-просветители Н.И. Ильминский и Н.П. Остроумов, но все же подобных лиц, а также священников и монахов оказалось ничтожно мало, и они занимались христианизацией степняков на свой страх и риск. Правительством, безусловно, разрешалось строительство православных церквей и соборов в городах Туркестана, включающих в свой состав значительный анклав русского населения: Ташкенте, Самарканде, Новой Бухаре (ныне город Каган)9, но эти храмы были предназначены не для насаждения христианства, а исключительно для удовлетворения религиозных потребностей уже живших там православных. При этом в центре мусульманской духовности, в Бухаре, строительство христианских храмов даже не планировалось.

В результате Россия, несмотря на потуги отдельных деятелей, почти совсем отказывается от проповеди, в отличие от других христианских народов, активно насаждающих свою веру в колониях: "У русских миссионеров нет; они к этому приему не прибегают. Они хотят приобрести доверие покоренных народов, не противоречить им ни в их верованиях, ни в их обычаях"10. Возникает закономерный вопрос - с чем связано противоречие желаемых и реальных действий?

Крупнейший российский исследователь Средней Азии В.В. Бартольд писал, что Туркестан, где население усвоило мусульманскую культуру в то время, когда в России христианство только утверждалось, "миссионерам нечего делать"11. Тем самым отрицался главный компонент миссионерской деятельности: "русификация" в смысле поощрения перехода местного населения в православие для Средней Азии оказалась практически нереализованной. Возможно, определенную роль в преобладании "антимиссионерской" линии сыграло непонимание или неправильное представление о среднеазиатско-казахстанском регионе как о едином исламском пространстве. Безусловно, принимая во внимание конфессиональную ситуацию в центре мусульманской религиозности Средней Азии, Бухаре, можно понять запрет на деятельность православных миссионеров. Вместе с тем тюркские кочевые народы Великой степи не испытывали большой склонности к исламу, и позиции этой религии в отдельных областях Туркестана были весьма слабыми. Все же это обстоятельство было проигнорировано российскими властями и не использовано в процессе регулирования религиозного управления.

При преемнике Кауфмана М.Г. Черняеве была образована Комиссия для выработки проекта особого духовного управления для мусульман края12. Проекту не суждено было осуществиться: комиссия была распущена, а вопрос о местном духовном управлении был передан для решения в Министерство внутренних дел. В 1886 году было принято новое Положение об управлении Туркестанским краем, предусматривавшее широкую местную автономию (что привело, в конечном счете, к падению авторитета власти). В связи с децентрализацией отмечалось ослабление нравственности со стороны местного населения и отсутствие ответной реакции русских властей13. И все же политика Центра была тактическим средством, позволившим ускорить превращение этого региона в органическую часть Российской империи. При сохранении национальных обычаев и законов вводилось лишь административное единообразие, при этом новые порядки во многом внедрялись в жизнь руками местной знати, получавшей за свои услуги доступ ко многим привилегиям.

Уделяя внимание организации государственного регулирования религиозной жизни мусульман "сверху", российские власти, по мнению Д.Ю. Арапова, пытались устроить нечто вроде "Русской Исламской церкви", наподобие православия14. Но целью было не "религиозное", а исключительно "административно-правительственное" регулирование: властями любая церковь рассматривалась как инструмент влияния на подданных. Главный принцип конфессиональной политики Российской империи заключался в стремлении к полному государственному контролю над всеми без исключения религиозными институтами на территории страны. Однако этот государственный принцип не включал в себя обращение в православие присоединенных народов. Тем самым и царская администрация, и руководство Русской православной церкви заняли отрицательную позицию в отношении христианизации народов Средней Азии.

Политика властей оценивалась многими и тогда, и в последующее время как идущая в ущерб государственным интересам России15. С осуждением писали о том, что "русские покушались строить мечети, поставлять мулл и прочее"16. Решение Государственного совета, утвержденное императором в 1886 году, устанавливало возможность постройки мечети при наличии определенного числа прихожан-мусульман, правда, с оговоркой "если от этого не может произойти соблазна в вере для живущих вместе с магометанами христиан..."17 О какой политике русификации могла идти речь? Фактически первые полвека российской колонизации не привели к сколько-нибудь существенному изменению статуса ислама как основной религии. Были лишь приняты некоторые ограничительные меры, препятствующие замещать должности по сельскому и волостному управлению "фанатиками-мусульманами".

Национальный и религиозный вопросы во многом зависели от конкретных личностей, проводящих правительственную политику в жизнь или влияющих на ее выработку. Андижанское восстание 1898 года, которым руководило духовенство, породило сомнение русских властей в правильности курса, взятого еще Кауфманом, на игнорирование ислама. Новый генерал-губернатор С.М. Духовской предложил выработать общегосударственный план, предусматривающий упразднение всех мусульманских управлений и передачу их функций общей администрации18. Поборником такого же курса был военный министр А.Н. Куропаткин, настаивавший на контроле над действиями мусульманского духовенства и на "обрусительной" политике в целом. Вопрос о духовном управлении так и не был разрешен: последующие руководители Туркестанского края не считали особенно необходимым настаивать на регламентации положения мусульман.

Между тем и в кругах российской бюрократии, и в среде научной интеллигенции всегда имелись деятели, которые, полностью разделяя конечную цель национальной политики царизма - укрепление единой и неделимой империи, выступали против лобовой русификации. Противником подобного курса был С.Ю. Витте, доказывавший нелепость русификации азиатов, у которых особая психология, особые понятия о гражданственности и о цене человеческой жизни. Выражая типичный для многих взгляд, С.Ю. Витте утверждал, что эти важные религиозно-политические вопросы, основанные на расовых предрассудках и особенностях, могут решаться только постепенно, а насилие в этом случае просто неуместно19. Подобные взгляды высказывал и даже пытался проводить в жизнь на Кавказе наместник края в 1905-1915 годах И.И. Воронцов-Дашков.

Под воздействием столь разнонаправленных тенденций политика Петербургского кабинета была достаточно гибкой, не допускавшей объединения против России противоборствующих слоев туркестанского общества, и в то же время - не вызывавшей негативную реакцию приближенных к правительству кругов. Понимая, что религия является важным фактором общественного сознания, и при этом используя социальную напряженность в отношениях между различными группами мусульман, Кабинет в целом смог найти эффективное средство обеспечения общего прогресса в изолированном и застойном районе с помощью сотрудничества "туземцев"-мусульман и русской администрации. Правительство Российской империи принимало во внимание то обстоятельство, что социальные и политические проблемы, суть которых оно пыталось донести до населения, могут быть понятны только в том случае, если будут изложены в привычной для него исламской трактовке. Однако "утопия партнерства" постепенно разрушалась с появлением в Средней Азии русских крестьян, которых гнал туда земельный голод. Возникали конфликты между поселенцами и местными жителями, имевшие и религиозную окраску. Местные и центральные власти реагировали на эти конфликты в контексте революционной обстановки и стремления ислама к самоорганизации.

Осознание российскими мусульманами своей языковой и конфессиональной общности (пантюркизм и панисламизм) последней трети XIX - начала XX века сочеталось с ростом их интереса к России и русскому языку. В августе 1905 года сторонники пробуждения национального самосознания мусульманских народов из Поволжья, Закавказья и Степного края создали Мусульманский союз, потребовавший уравнения своих народов во всех политических, гражданских и религиозных правах. Съезд мусульман, состоявшийся год спустя в Нижнем Новгороде, выдвинул план культурно-конфессиональной автономии. Культурно-реформаторская инициатива российских мусульман, предполагавшая радикальный пересмотр всей модели мусульманского общества и ценностей среднеазиатской культуры, получила название "джадидизм". По сути, в условиях Средней Азии это был мусульманский модернизм, влияние которого власти непременно должны были учитывать. Российские власти считали, что рост панисламизма угрожал стабильности империи и мог вызвать вспышку мусульманского фанатизма. Но, осознавая это, весной 1905 года Комитет министров уклонился от решения назревших проблем мусульманской политики, переложив их на Особое совещание по веротерпимости, во главе которого был поставлен один из реакционных лидеров граф А.П. Игнатьев. Совещание, однако, не приняло каких-либо решений и главной своей задачей сочло борьбу с татарско-мусульманской угрозой вообще, в связи с чем предложило разделить прежде единое духовное управление мусульманами. Тем самым участники Совещания показали себя сторонниками официально-охранительного направления, поборниками активной и безоговорочной русификации мусульман. Сама же политика невмешательства в религиозную жизнь Туркестана, провозглашенная еще Кауфманом, по-прежнему проводилась в жизнь.

Указы о свободе вероисповеданий от 12 декабря 1904, 17 апреля 1905, и Манифест от 17 октября 1905 года в целом несколько изменили ситуацию: оказалось весьма сложно применять к мусульманам Туркестанского края какие-либо особые, стесняющие их свободу, правила. После революции 1905 года сложилась уже значительная группа поборников имперской (имперско-либеральной) идеи, понимающих сущность политики Российского государства как сближение с "культурными верхами" присоединенных народов, в том числе и с джадидами. Однако сторонникам такой позиции пришлось столкнуться с преобладанием в органах управления империи приверженцев жесткой линии русификаторства. В общеимперской политике брали верх великодержавно-националистические тенденции, причем все большее внимание уделялось в правящих кругах вопросу о панисламизме и пантюркизме. Причиной тому были и рост джадидизма как либерально-просвещенческого движения среди мусульман, и появление в связи с влиянием младотурецкой революции 1908 года групп младобухарцев в Бухаре, младохивинцев в Хиве и младосартаков в Туркестане. Вторым фактором стало растущее недовольство населения Казахстана и Средней Азии колониальной политикой царизма в регионе, особенно конфискацией земли для русских поселенцев. Третьим фактором усиления внимания к вопросу о панисламизме и пантюркизме был подъем религиозно-национального движения среди мусульман.

Для решения названных проблем созывались особые Совещания, пытавшиеся согласовать курс правительства в мусульманском вопросе. Некоторые идеи, выдвигавшиеся в ходе Совещаний, связаны с именем П.А. Столыпина, который почти сразу после прихода на пост председателя совета министров был намерен провести расширение "религиозных свобод" при сохранении главных интересов православного государства. Однако это намерение не было реализовано в связи с упомянутыми процессами в среде мусульман. Уже в 1909 году Столыпин пришел к убеждению, что ислам представляет "особо сильную" угрозу для безопасности государства, сам же "мусульманский вопрос в России не может не считаться грозным"20.

По инициативе главы правительства в 1910 году было созвано Совещание для противодействия татаро-мусульманскому влиянию. Созывы подобных совещаний стали постоянной практикой. Их участники отмечали, что тяга к развитию собственной культуры у инородцев ведет к обособлению их от русской народности21. Более того, российские власти, не желая допустить национальное и религиозное пробуждение на окраинах империи из-за страха перед потенциальным сепаратизмом, относились к джадидизму как к политическому явлению22. По мнению американского исследователя А. Халида, подвергнувшего многие историографические стереотипы пересмотру, такой страх царской администрации был в значительной степени преувеличен, и джадидизм всегда оставался больше культуртрегерским движением, чем политическим и антиправительственным23.

Деятельность групп "просвещенных" мусульман стала объектом пристального внимания Туркестанского районного охранного отделения, созданного Особым отделом Департамента полиции МВД. В декабре 1910 года начальник этого отделения обращал особое внимание на то давление, которому подвергается местное население и со стороны младобухарцев, и со стороны деятелей панисламистского движения. В ответ Особый отдел ДП МВД выдал предписание, разосланное всем начальникам районных отделений, разъясняющее смысл панисламистского движения и предлагающее определенные меры по наблюдению за деятелями этого движения и пресечению преступной деятельности24. Примечательно, что особое внимание обращено на антигосударственную, антиимперскую направленность панисламистского движения.

Для правительства в целом и П.А. Столыпина, в частности, мусульманская угроза казалась ощутимой. Чтобы разобраться в проблеме, глава правительства предложил ряд мер, в числе которых было издание специального солидного и авторитетного журнала, целью которого должно было стать подробное и беспристрастное изучение фактов, публикация различных сведений о действительной жизни мусульман.

Журнал "Мир ислама" возглавил В.В. Бартольд (1869-1930) - глава отечественной школы среднеазиатоведения, прогрессивно настроенный ученый-востоковед с мировым именем. Чуждый европоцентризма, он максимально объективно оценивал политические процессы истории как Востока, так и Европы. Особенно остро Бартольд реагировал на внешнеполитические и национальные проблемы, тесно связанные с религиозными вопросами, и прежде всего с исламом. По его убеждению, издание журнала должно было послужить стимулом для изучения региона, на его страницах должны были вестись научные дискуссии и свободно высказываться различные мнения25. Журнал при этом не должен был становиться "ни мусульманским, ни противомусульманским"26. В течение года редакторской работы (1912) В.В. Бартольду удалось выразить публично не только свои научные, но и политические взгляды на проблему российско-мусульманских отношений. Он указывал, что в противоположность мусульманам Передней Азии, российским мусульманам свойственно тождество религиозных и национальных стремлений. Российское общественное мнение воспринимало ислам как религию, освящающую отсталость и фанатизм восточных обществ. Востоковед в связи с этим обращал внимание правительства на недостаточное знание ислама в России и связывал научное изучение истории с практическими задачами государственной политики. В одной из статей В.В. Бартольд высказал мнение, которое было расценено правительством как "национализм". Однако этот "национализм" сводился лишь к стремлению, чтобы для населения областей, вошедших в состав России, знание русского языка и русской научной литературы было непременным условием для изучения своего родного края и его прошлого. Ученый с горечью отмечал, что "для этого национализма время, очевидно, еще не настало; подождем"27. Обвинения в "национализме" были связаны с личностью преемника П.А. Столыпина в должности министра внутренних дел, А.А. Макарова, считавшего деятельность Бартольда слишком "академической" и далекой от реальной жизни. По замыслу правящих кругов, и в первую очередь нового министра, журнал должен был стать рупором колониализма и оправдания политики России в Средней Азии. Неугодный ученый был отстранен от должности главного редактора журнала "Мир ислама".

В.В. Бартольд относился к сторонникам имперско-либеральной идеи, но не пытался непременно "дотянуть" мусульман до уровня европейцев. Осознавал он и невозможность доктринального взаимодействия ислама и христианства. Для улучшения внешнеполитической ситуации и удержания господства над покоренными народами, и прежде всего над мусульманами, и русским, и представителям остальных европейских стран следовало, по его мнению, перестать "понижаться нравственно". Для этого ученый предлагал одно средство: чтобы каждый образованный человек, в том числе и русский, по мере своих сил и призванию, старался содействовать нравственному прогрессу своего народа. В.В. Бартольду это всегда казалось более целесообразным и симпатичным, чем заботиться об уничтожении или подавлении вероятных противников и этим дать возможность своему народу безнаказанно предаваться разврату и невежеству. Наверное, это пожелание было несколько утопичным, но, по крайней мере, ученый не пытался искать виноватых среди мусульман.

Проблему мусульмано-российских отношений востоковед затрагивал неоднократно, считая необходимым выяснить как их историю, так и перспективу развития с учетом фактора недавнего (по его меркам) вхождения среднеазиатских территорий в состав Российской империи, а также пытаясь распространять сведения об исламе, свободные от всякого миссионерского налета. В.В. Бартольд вполне объективно оценивал современную для него ситуацию и сознавал, что хотя культурой и выработаны иные средства для сближения народов, действительность заставляет полагать, что человечество еще некоторое время будет идти к единству путем борьбы, причем борьбы как внутри империи, так и между империями. Он считал, что империя создается через экспансию прежде всего культурную, подчинение огромной территории единому цивилизационному порядку и принципу, доминирующему в культуре имперского народа. Если империя многонациональна (что практически неизбежно), то она оказывается тем прочнее, чем удобнее чувствуют себя все населяющие ее народы и племена. Иерархия империи строится в своем идеале на всепроникновении этого основного принципа; по мере созревания империи (т.е. усиления ее цивилизующего воздействия) она неизбежно должна становиться все более интернациональной. В этом, собственно, и состоит суть имперского строительства. Проявление же национализма у имперского народа, по мнению С.В. Лурье, имеет своим следствием неизбежную деструкцию империи, ибо это - отказ от культурной экспансии28.

Все крайности по отношению к мусульманам встречали резкое неприятие научных кругов, в том числе В.В. Бартольда. Анализ правительственных постановлений и указов с 1865 по 1917 год наводит на мысль о подчеркнутом внимании к мусульманам: в присоединенных регионах учреждались должности штатных мулл, в том числе военных; устанавливались положения об управлении Мусульманского духовенства и утверждалось расписание его должностей; наконец, в 1904 году прямо предписывалось принять меры, направленные на устранение всякого стеснения в быту для мусульман29.

Результатом этой подготовительной работы стал Закон о веротерпимости от 17 апреля 1905 года, один из разделов которого был посвящен мусульманам30. Закон предусматривал порядок сооружения мечетей и медресе, правила назначения исламского духовенства, освобождение от призыва на действительную военную службу духовных лиц ислама, учреждение особых духовных управлений для мусульманских общин Туркестана, Северного Кавказа, Закаспийской области и других территорий. Следует признать, что правительство на практике наибольшее внимание уделяло лишь вопросам применения русского языка и наименьшее - вмешательству в дела религии, тем самым ратуя за преодоление национальной ограниченности.

Разногласия среди самих направлений и сект ислама в Средней Азии правительство пыталось направить в свою пользу: поддерживая одни группы и считая их преданными России, оно принимало от "мусульман-староверов", т.е. традиционных суннитов, доносы на их "прогрессивных" единоверцев31. Мусульмане-прогрессисты, как называл В.В. Бартольд младохивинцев, младобухарцев и прочих, ставили интересы национального прогресса выше интересов ислама как религии, поэтому Петербургскому кабинету весьма удачно удалось это использовать.

В.В. Бартольд неоднократно отмечал отсутствие расистских устремлений в среднеазиатской политике правительства России. Этот подтверждается и современными учеными: исследователь этнических проблем Р. Шермерхорн, утверждая неразрывность понятий "империализм" и "расизм", замечает, что история знает-таки одно исключение: Российская империя расизма не знала никогда32. Оценивая с позиций реализма сотрудничество мусульман в Средней Азии и христианской России, В.В. Бартольд считал, что по большей части такое сотрудничество базировалось на завоевании, насилии и "было бы наивно верить, что мусульмане пойдут рука об руку с русскими во что бы то ни стало и будут поддерживать империю даже в том случае, если ей будет грозить опасность распадения"33. В то же время востоковед приводил пример идеи возможного сотрудничества, выдвигавшейся крымско-татарским публицистом и панисламистом Исмаил-беком Гаспринским, культуртрегерская деятельность которого имела большое значение для Средней Азии, - о союзе России и мусульманских стран, которым угрожает одинаковая опасность со стороны перенаселенных стран Европы и Дальнего Востока34.

Говоря о связи национализма и религии, востоковед предостерегал от поспешных выводов и неверных схем: в мусульманском мире была значительная разница между теорией и практикой, в странах ислама проявлялись все те же стремления (монархические, аристократические и демократические), которые будто бы исключаются теократической идеей. Не навязывая своего видения проблем, В.В. Бартольд в частном письме предполагал, что "едва ли в наших интересах доказывать мусульманам, что те компромиссы, на которые они идут, не согласны с основами их религии. Башибузуки, неистовствующие в Македонии, и курды, вырезывавшие армян, об исламе, как религии, вероятно, знали и знают очень мало; и действовали скорее как варвары, чем как мусульмане"35.

С ослаблением империи ярче стало проявляться недовольство на окраинах, в том числе и в Туркестане. Мотивы сопротивления русским во многом зависели от конкретной местности и уровня развития населения. Узбекские ханства, в частности, оказывали сопротивление не столько национальное, сколько религиозное; борьба туркмен также проходила исключительно под знаменем ислама. В.В. Бартольд считал причиной подобного положения отсутствие национального самосознания36, остававшегося еще на уровне родовой идентичности. Но нельзя было, безусловно, и недооценивать ислам. В начале XX века востоковед справедливо говорил о сохранении жизнеспособности этой религии, осуществлении исламом если не идеала свободы, то идеала равенства и братства в большей степени, чем христианством, об удивительном умении приспосабливаться к обстоятельствам37. Подобное умение было продемонстрировано в первые десятилетия XX века, и очередное Совещание по мусульманским делам, проведенное в 1914 году обратило внимание на эволюцию ислама в сторону развития прогрессивных течений с националистической окраской.

К концу Первой мировой войны в России потерпели неудачу и официально-охранительная, и "имперско-либеральная" линии в национальном вопросе. Крах первой показало Среднеазиатское восстание 1916 года, а негодность второй сказалась в возрождении сепаратистских тенденций и стремлении к переходу от автономии к полной независимости. В настоящее время утвердилась точка зрения, что для сохранения многонациональных империй следует опираться исключительно на силу38. Однако вопрос об уместности ее применения остается открытым, особенно в религиозной сфере. В целом же религиозную политику Российской империи в Средней Азии трудно назвать русификаторской: ислам не испытывал практически никаких притеснений и даже ограждался от притязаний некоторых чрезмерно "патриотичных" администраторов и военных. В итоге ненасильственные формы воздействия создали условия для постепенной эволюции сознания мусульман при сохранении традиционных исламских ценностей и институтов. Несмотря на идеи отдельных чиновников и политиков, на практике преобладающей была тенденция Российского правительства лишь к унификации управления на всей территории империи. Толерантность русских к традициям чужих, мусульманских этносов привела к почти полному отсутствию в политике русификации Туркестана религиозного компонента.

Источник в интернете:

http://www.kennan.ru/index.php/corporate/media/islam_conf/node_361/xix_xx

Ольга Петровна Жалменова
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты