Главная  >  Экономика   >  Философия материи


Христианское отношение к собственности (часть 2)

11 октября 2007, 58

Характерным признаком общинных отношений является то, что в них относятся друг к другу люди исключительно одной веры, одних убеждений, одних чаяний и надежд. В них все обязательное для одного тем самым обязательно и для другого, ибо обязательность эта с внутренней необходимостью вытекает из одного общего для всех, находящихся в общине, центра - Христа.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Положим, что каждый верующих выработал должное отношение к собственности в своем сердце внутри, положим, среди верующих установилось должное отношение к собственности в самом строе их жизни вовне - спрашивается, сделали ли они этим по отношению к собственности все, что требуется от них верой христианской, выполнили они все те обязанности к собственности, которые возлагаются на них необходимостью быть живыми участниками домостроительства Божия в мире? Иначе: могут ли верующие удовлетвориться рамками общинной жизни - уйти в нее целиком, и пассивно и безучастно относиться к тому, что вне общины? Ведь есть же неверующие, которые не хотят подчиняться правилам, вытекающим из того, во что они не верят, есть верующие, которые самым враждебным образом относятся к жизненному применению того, во что они веруют концами уст. Как же быть? Махнуть на все это рукой и уйти (опять “уединиться”) в общину или же община, живя полной жизнью, должна нести правду своей веры в окружающее ее общество, действенно утверждать начала своей истинной жизни в чуждой стихии общественных отношений. И если должна вообще, то как это действенное утверждение должно проявляться и осуществляться в отношении вопроса о собственности? Другими словами, каково должно быть отношение верующих в собственности неверующих (или иначе верующих), не принадлежащих к Церкви?

Этот третий поставленный нами вопрос является наиболее трудным и сложным и требует исследования по существу.

Прежде всего, требуется уяснить взаимное отношение общинного и общественного начала, коренное различие их природы. Личное начало не только не сталкивается с началом общинным - но находит в нем свое естественное завершение; сохраняя в себе все интимное и субъективное нетронутым - в обилие, личность только раскрывается и развивается до предельной полноты. Впадая в море, реки не высыхают и не исчезают, а только соединяются через него в одну водную систему. Таково ли и отношение общинного начала к общественному. Общественное начало завершается естественно общинным или же является для него чуждой, темной и враждебной стихией, которой может быть только борьба и никогда мир, как у рек с сушей, которая, питаясь их водами, только берет у них, ничего им сама не давая? Для ответа па эти вопросы установим, что такое общинные отношения и что такое общественные.

1) Характерным признаком общинных отношений является то, что в них относятся друг к другу люди исключительно одной веры, одних убеждений, одних чаяний и надежд. В них все обязательное для одного тем самым обязательно и для другого, ибо обязательность эта с внутренней необходимостью вытекает из одного общего для всех, находящихся в общине, центра - Христа. Поэтому какого-нибудь конфликта, который нужно было бы разрешать принуждением, тут и не может быть. Весь распорядок, и все могущие возникнуть недоразумения устраняются одним внутренним убеждением, одной ссылкой на то, что так заповедал Христос; каких-нибудь внешних воздействий помимо одного внутреннего убеждения тут по самому существу дела быть не может, ибо хотя каждый находящийся в общине, добровольным согласием на пребывание в общине уже заранее принимает Христа. И если, почему-нибудь, кто-нибудь взбунтуется внутренне и отвергнет для себя эту внутреннюю обязательность Христа, то он этим самым актом бунта перестает быть в общине, внутренне от нее отпадает и становится “внешним” “если и Церкви не послушает, то да будет он тебе как язычник и мытарь”). Но раз он становится внешним, то и отношения к нему, как к внешнему, не есть уже отношения общинные. Таким образом, в общинных отношениях все добровольно, все внутренне, все по убеждению, все во Христовой свободе.

Не то в отношениях общественных.

В различных классах, входящих в состав общества, интересы у каждого свои, потребности у каждого свои; интересы эти и потребности не только не согласуются и не совпадают, а находятся в прямом противоречии и в резком враждующем антагонизме. А между тем, внутренние убеждения разнообразятся не только по классам и группам, но и по отдельным лицам: чего-нибудь внутренне обязательного для всех нет. Единой внутренней нормы, которая бы определяла отношения всех - не дается. И значит, отношения общественные помимо всего прочего должны регулироваться нормами внешними. Одного убеждения и психического воздействия недостаточно. Необходимы хотя некоторые виды насилия и применение физической силы. В общине все свои. В обществе есть свои, но еще больше чужих. Это и меняет все дело и общественные отношения для христианского сознания всегда будут чуждой внешней стихией потому, что действовать в них только изнутри нельзя, нужно еще и извне, внешним принуждением. А внешнее принуждение, хотя и может быть терпимо христианским сознанием, но осуждается им с точки зрения безусловного идеала и как недолжное подлежит устранению и уничтожению. Этим и определяется для христианского сознания существенный признак общественных отношений, делающий их в сравнении с отношениями личными и общинными явлением особого порядка и фактом sui generis (своего рода. - Ред.).

Как же к этой чуждой внешней и темной стихии должно относиться христианство, активно или пассивно? Быть только зрителем и наблюдателем или участником и делателем? Тут как будто мыслима и действительно многими приводится такая точка зрения: нужно ко всем людям - значит, и к неверующим или и паче верующим и стоящим вне общины относиться по-христиански, но не ко всем сразу, а к каждому в отдельности, лично и сколько возможно полагать. В этом идея христианской благотворительности и филантропии. Вполне соглашаясь с этим и считая безусловно необходимой, помимо всего прочего, и частную, и общественную благотворительность, я утверждаю, что это не есть ответ на поставленный вопрос. Не только с обычной, общечеловеческой точки зрения, но и с христианской вопрос этот гораздо шире, глубже, значительнее и мучительнее.

Если я, положим, могу помочь двум или трем нищим и в то же время знаю, что тяжелые экономические условия, говоря кратко и примерно, в деревне - вынужденное малоземелье, в городе - капиталистическое сладострастие ставят вне возможности кормиться и жить своим трудом и обрекают на нужду и голод не трех или четырех, а сотни и тысячи и десятки тысяч людей и так повсеместно - то, конечно, если я хоть сколько-нибудь добросовестный человек, случайная и недостаточная помощь двум или трем не может заслонить предо мною горе и слез сотен и тысяч. Горе это и слезы остаются вполне самостоятельным вопросом, - и вопрос этот, поставленный рядом с маленьким вопросиком филантропии, только обнаруживает свои громадные мучительные размеры.

И вопросом этим сейчас же замечается особенно трудный пункт. Невозможное положение целых слоев населения зависит не от каких-либо стихийных, неустранимых, обусловленных неизбежными законами природы причин, а от того, например, что в такой-то губернии крестьяне выбиваются из сил, не будучи в состоянии обернуться наделом в полдесятины, в то время, как у графа или графини N земли стоят пустопорожними на пространстве сотен квадратных верст, или тысячи рабочих должны изнемогать в непосильном труде только для того, чтобы какой-нибудь Потапыч или Петрович имел не десять миллионов годового дохода, а двадцать. Спрашивается, если известной тактикой, в которую необходимо входит и некоторого рода насилие (ибо ни граф, ни графиня, ни Потапыч, ни Петрович от своего положения добровольно не откажутся), можно добиться, чтобы эти земли перешли в руки крестьян, которые и перестанут умирать с голоду, или чтобы рабочие, ставши участниками предприятия, получили возможность подумать и о хлебе духовном, - то как к этой тактике должен отнестись христианин? Осудить ее или оправдать? Я намеренно ставлю вопрос в такой резкой и как будто односторонней форме потому, что в возможности и необходимости положительного религиозного воздействия на общественные отношения, иными многообразными путями, в которых не включается насилие, сомнений никаких быть не может. Такое воздействие несомненно быть должно и является безусловно необходимым. Но столь же несомненно и то, что доселе сколько-нибудь действенных форм положительного религиозного воздействия на буйную стихию общественных отношений не выработано: их еще нет. Мы глубоко верим, что они будут выработаны, ну, а пока их нет, - что же делать? Отказаться от всякого воздействия, или принять тот его вид, в который, как подчиненный момент, входит насилие, по новому осветить его и наполнить новым духом?

На этот трудный вопрос мы и попытаемся дать ответ.

2) Нужно сказать, что, давая его, мы можем руководствоваться только одним Евангелием. Во всей до-теперешенй истории христианства, перед теми, кто мог бы дать действительно христианский ответ, вопрос этот еще и не вставал. В продолжение веков он, так сказать, и не доходил до порога христианского сознания, ибо вопрос этот, как вопрос для сознания, есть порождение конца XVII и начала XIX в. Те же, кто начал хотя и смутно его сознавать, отвечали на него или недостаточно полно и определенно, или же не как христиане, а как книжники, фарисеи и лицемеры. Развивая монашеско-аскетическую точку зрения, которая с известного периода времени стала господствующей среди официальных представителей официальной церкви, и ссылаясь на некоторые места из Св. Писания, они с необыкновенной внутренней последовательностью, наряду с оправданием и благословением войны, проповедовали политику невмешательства в общественные и политические отношения (именно политику, а не что-нибудь другое) и резко осуждали, почти проклинали всех тех, кто, думая инако, и действовал инако и не мог оставаться спокойным зрителем того, как одни немногие давили и губили других - многих. Это осуждения и прещения были "авторитетны" и так отвечали тайным вожделениям тех, кто давил и губил, что создалось мнение, будто за них стоит все историческое христианство и даже само Евангелие.

Так ли это, или нет, и какова в действительности точка зрения исторического христианства, для ясности мне нужно означить прежде, чем я перейду к обсуждению вопроса по существу.

Говорить (как это делает Д.С. Мережковский), что все историческое христианство доселе жило идеалом бесплотной и бескровной святости и безземного неба и, так сказать, руководствовалось исключительно принципом "наш суд не по плоти и крови, а по духу" - является безусловно неверным с исторической (т. е. единственно тут возможной) точки зрения. Вся история первоначального христианства полна стремления не к бесплотной святости, а к святости плоти. Чтобы не уклоняться в сторону, укажу на один факт, всем известный, - на создание первоначальными христианами целого подземного Рима. Если б первые христиане жили идеалом только бесплотной святости, не относились к своему телу и к плоти своей религиозно и не считали тело свое необходимым участником жизни по Христу не только здесь, на земле, но и там - в будущей жизни, в воскресении мертвых, - то разве стали бы они тратить громадные усилия и колоссальный труд на прорытие и устройство катакомб? Больше того, святость плоти была идеалом не только первых христиан, но и первых христианских отшельников и монахов. Св. Антоний Великий подвизался не для упразднения своей плоти, а, как он сам говорил, для "обожения плоти". Эта идея обожения плоти, не умирая, живет даже в теперешнем монашестве; и потому дело новее не в этом, а в чем-то совсем ином. Историческое христианство глубоко сознавало, теоретически и многообразно знало на опыте святость плоти индивидуальной и святость тела индивидуального; но что оно после апостолов действительно перестало не только действенно осуществлять, но и просто теоретически сознавать, так это святость плоти вселенской и тела не отдельных лиц, а тела всего человечества. В отношении последней в историческом христианстве мы наблюдаем постепенное все большее и большее убывание полноты христианского сознания и сужения ноля зрения. Восприняв одну сторону Евангельского учения о том, что Царство Божие внутри пас есть, историческое христианство с полной законченностью развило и осуществило в себе только идеал святости индивидуальной (в которую вошла и святость плоти) и индивидуального спасения и совершенно забыло другую сторону - идеал святости тела всего человечества и идеал спасения общественного. Забывши это, оно в претворении общественных отношений перестало видеть свою задачу и предоставило их произволу стихий и действию одних темных враждебных сил, а само замкнуло и ограничило себя исключительно сферой личного самоусовершенствования и достижения только личной святости и личного спасения. С односторонней резкостью это произошло только и последние столетия, раньше же было только лишь бессознательным уклоном - ибо, повторяю, вопроса в сознательной форме перед прошлыми исками христианства и не вставало, и потому позицию так называемого исторического христианства относительно нашего вопроса можно обозначить так: угасив в себе жи/36/вые представления об объективном Царствии Божием, историческое христианство о стихии общественных отношений и доселе не выработало христианских форм деятельности общественно. Но оно только забыло и только не выработало, но какого-нибудь положительного препятствия к созданию и выработке этих форм оно не поставило - ибо на этот счет не было каких-нибудь церковных решений или соборного постановления. Те же полуфарисейские, полубуддийские рассуждения об общественном и политическом "непротивлении", которые твердятся некоторыми представителями духовенства, - мы можем не слушать: с полным сознанием своей правоты и с чистой совестью я считаю возможным игнорировать и оставлять без всякого внимания всю сюда относящуюся аргументацию тех, кто одобряет и благословляет пастырским благословением быть может одно из самых великих насилий, какое знает история - японскую войну и все другие войны. А ведь тут уже не простое насилие, а насилие убийством, а какое бы то ни было убийство безусловно недопустимо с христианской точки зрения и абсолютно запрещено Словом Божиим.

Таким образом, поставленный нами вопрос с теоретической точки зрения является совершенно открытым. До сих пор на него не отвечало ни христианского "да", ни христианского "нет". Мы предоставлены собственным силам и собственному разумению.

С Евангелием в руках и попытаемся найти, быть может, очень узкую и извилистую, но, конечно, существующую тропинку.

3) Начнем с очевидного и бесспорного.

И христиане, конечно, не станут спорить со старым Аристотелем, что человек но природе своей есть существо "общежительное". Естественные науки, социология и история культуры очень убедительно показывают, что человек разнообразными, может быть, неприметными, "о тем не менее действительными нитями, связан, во-первых, с окружающей средой, во-вторых, с умершими поколениями, и находится под перекрестным действием целой сети влияний, идущих со стороны прошлого и настоящего. Размер и истинные очертания этих влияний, культурных и некультурных зависимостей выяснить в точности, конечно, невозможно, но факт, в общем виде, налицо и отрицать простую его наличность является невозможным. С какой-нибудь точки зрения факт этот может быть малозначительным, безразличным или даже утешительным. Но для христианского сознания, воспринимающего его изнутри, он имеет исключительное значение и таит в себе самую мучительную проблему.

Буду говорить конкретнее.

Для христианина, как и для всякого человека или даже просто для живого существа, необходимым условием какой бы то ни было деятельности (и, значит, деятельности христианской) является жизнь - жизнь, понимаемая в самом элементарном физиологическом смысле этого слова. Но необходимым условием такой жизни является питание. Питание же уже связывает человека с другими людьми эмпирическими связями. Мы пьем воду, которая падает к нам не прямо с неба, а доставляется по водопроводам. Эти же водопроводы выросли не сами, как грибы после дождя, а создались трудом людей, которые, роя землю и скрепляя цементом камни, обливались потом, работали из нужды, быть может, оторванные от деревни и бросившие семью, и получали за это несправедливую, минимальную, совершенно не соответствующую их труду плату. Мы едим хлеб, и он, конечно, вырос не сам. Его возрастил, охая и молясь, голодающий мужик, его пекли, в ненормальных условиях, опять те же мужицкие, нуждою от сохи оторванные руки.

Я уже не говорю о нашей одежде и затем о всем том, что мы носим, едим, потребляем и истребляем без всякой необходимости. Если бы все это производилось нормально, правильно распределенным трудом, ну, хотя бы в тех условиях, о которых мечтал и проповедовал Рескин - тогда бы разговор был совсем иной. Но ведь условия жизни тех, чьими трудами доставляется необходимое для нашего питания и жизни - известны, значит, каждым моментом своей личной жизни мы необходимо участвуем в социально-экономической неправде всего строя нашей общей жизни. Статистика констатирует, что при таких-то видах фабричного производства время жизни рабочих значительно сокращается, а при таких-то самые здоровые работники - выдерживают не более трех-четырех лет и умирают. Зависимостью от того, что они производят, мы участвуем в неправде против них. Их преждевременная смерть наше дело и наша вина.

Если б для продолжения нашей жизни нам бы сказали, что мы должны собственноручно отравить хотя бы одного человека, наверное, на такую операцию согласились бы очень немногие. Собственноручно отравить... Да ведь это преступление, злодеяние. И оказывается, что каждым днем своей жизни мы все, без всякого исключения, действительно совершаем это преступление, действительно участвуем в этом злодеянии. Будучи связаны физиологической необходимостью питаться и одеваться с общим механизмом нашего социально-экономического строя, результат которого налицо, мы все так или иначе ходим по чужим ранам, обезображиваем детские лица, вырываем из семей девушек для публичных домов. Мы все, один больше, другой меньше, участвуем и живем в преступлении. Тут бесконечно важно, что в преступлении этом участвуют все и неизбежно против воли и против желания, даже без сознания. Все виноваты одной виной.

Дело усложняется для христианина тем, что для него отдельных людей, как самодовлеющих атомов, и нет: все принадлежат к единому телу человечества, понимаемого как единое существо, как становящаяся Церковь. Кроме того, для христианина прошлого, которое бы ушло безвозвратно, которое бы кануло в Лету бесконечно, - совсем и нет, ибо каждый момент и все прошлое живет и сохраняется в Боге, в Боге оно так же действительно, как настоящее и будущее.

Но раз так, то, необходимо участвуя своей жизнью в неправде хотя бы против одного человека, я погрешаю и виноват не только перед ним лично, по и перед всем живым телом человечества. Отдаленно участвуя, например, курением в растлении работниц на табачных плантациях, я становлюсь причастен растлению не только их лично, но и растлению всего человечества, т. е. становящегося тела Христа. Кому из христиан странна такая мысль, тот пусть продумает и переживет следующие слова апостола Павла, которые ведь находятся в Новом Завете и потому стоят того, чтобы над ними задуматься: "разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак, отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет!" (I Кор.6,7) или более простые и более понятные слова Христа: "Тогда скажет Бог, которые по левую сторону: идите от меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный дьяволу, и ангелам его: ибо алкал я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда они скажут Ему в ответ: Господи! Когда мы видели Тебя алчущим и жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Тогда скажет в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне".

Но если меньшая страдающая братия - не в переносном смысле, а действительно и подлинно ("истинно говорю вам") есть страдающий Христос, то, участвуя в социально-экономической неправде, т. е. в неправде против "меньших сил", мы участвуем в продолжающемся и теперь распинании Христа.

Могут сказать: мыслима и возможна такая совершенная христианская жизнь, при которой в общественно и экономической неправде абсолютно никакого участия можно и не принимать. На это я отвечу: во-первых, если толпа она и мыслима отвлечено и даже конкретно представима, то фактически ее нет, во-вторых, я отрицаю самую возможность такой абсолютной несвязанности с социально-экономической неправдой и вот почему:

Допустим даже маловозможное. Представим себе человека, который пьет воду не из водопровода, а из ключа или дождевую или какую-нибудь там другую, и ест хлеб, им самим посеянный, сжатый, смолотый и испеченный. Ну и больше ничего не ест и ни в каких связях с людьми не состоит. Перестанет ли он тем самым участвовать в социально-экономической неправде? Активно увеличивать тяготу жизни всех других? Приходится отвечать: нет не перестанет. Внешне отгородиться от других и уйти в пустыню он, конечно, может, но внутренне освободиться от связей с человеческим и космическим злом и от увеличения общей тяготы жизни от общего греха для него совершенно нельзя. Ибо пусть он в юности своей соблюдал заповедь: не убий, но в Евангелии сказано: “всякий ненавидящий брата своего есть человекоубийца” (1 Ин.3,15). Пусть он от юности своея был девственным и целомудренным, но в Евангелии говорится: “Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем” (Мф.5,27-28). Может ли хоть один человек сказать про себя, что он и в мыслях никогда не погрешил, что у него и помысла никогда дурного не было, что он в сновидениях, в забытье или забывшись не увлекался пожеланиями? Конечно, не может и никто не может. Но раз так, то, значит, он участвовал помыслом в растлении и убиении не воображаемого лица, а реального тела Христова, - как говорит Апостол: “разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы”. Но участвуя помыслом, он уже прелюбодействовал в сердце своем, т.е. реально погрешал против всего тела Христова, т.е. против каждого их людей в отдельности и против всего человечества в целом.

Но тогда нужно сказать: раз я погрешил и погрешаю перед всеми и виноват перед всеми, то нет на свете такого зла и такого преступления, в котором бы я не участвовал как-то, виновником которого как-то я себя не чувствовал. Говорят о грязной полицейской расправе, - виноват и я, спиваются с горя, - виноват и я; завистничают, ненавидят, - виноват и я. Это я виноват в холодном отчаянии самоубийцы, я подношу дуло к его вискам. Моим грехом держатся Тверской бульвар и публичные дома. Нищие всего мира бедствуют как-то и через меня. Во всем зле жизни, во всех неправдах и преступлениях участвую как-то и я. Но я не хочу неправды, не хочу зла, не хочу чужих страданий и чужого горя. Не хочу и каюсь, прошу у всех и всего прощения, плачу и молюсь, готовый на крестные муки, лишь бы только во всем этом не участвовать. Но если так, тогда покаянными слезами омываются мои грехи и силою свыше в душе моей воздвигается Вечная Голгофа. Тут свершается новая, пребывающая, доколе пребывает этот мир, - жертва. Все зло мира, поскольку я принял его в душу свою через чувство вины, возносится на крест, искупается страданиями, пречистым Телом и пречистой Кровью Спасителя. Тут у подножия креста страданиями и слезами очищусь я от совершенных грехов и получаю силу жить. Но связи, связавшие меня с общим грехом и с общей тяготой жизни, от этого не уничтожаются, а, наоборот, закрепляясь, претворяются в новое. Место темной истомы и тоски за свою вину и грехи занимают искупление и чистые страдания за других; все принятое в душу горе людское не уходит, а остается, только оборачивается к душе другой стороной: чувство вины заменяется чувством ответственности. Из покаянных чувств вырастает любовь, которая хочет все замирить, все утолить и всем послужить. Вот что значит "носить в себе язвы Спасителя", "сораспяться Христу", вот что значат слова Апостола "мы всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в смертной плоти нашей" (2 Кор.4,10).

Это все внутри, в глубине души.

Но это прикосновение к Тайне Христовых страданий, преображая самое сердце душевной жизни, меняет всю душевную жизнь и, значит, ту ее часть, которая направлена вовне; внешнюю деятельность, проявление и дела деятельной Христовой любви, которая хочет все загладить. Если я с вышины пустил камнем вниз, а внизу стоит народ, и камень, наверное, кого-нибудь ушибет или убьет, и я знаю это, и уже раскаялся в этом, и уже не хочу, чтобы это было, но камень все летит, ибо он пущен, то я не могу уже остаться спокойным, я должен броситься вниз, предупредить тех, кто внизу, пока он еще летит; или же, если он кого-нибудь уже ударил, подать тому помощь, просить прощения и делать что угодно, хотя бы глупости, только не оставаться безучастным. Если я бросил отраву в источник, который течет по разным местам, и я знаю, что люди самые разные, дети, юноши, девушки, старики и старушки будут приходить к нему и черпать из него, чтобы пить, а я уже раскаялся и не хочу вовсе, чтобы они пили отраву, то, конечно, я должен сделать и делать все, чтобы только предупредить несчастье или быть с теми, кого несчастье по моей вине уже застигло. Но ведь всей своей жизнью, каждым нехорошим поступком, каждой грешной мыслью и нечистым помыслом я пускал в человечество не один камень, а целые массы, бросил не одну отраву, а целые ворохи; и камни эти, пущенные, уже летят и, может быть, уже принесли ушибы и раны; и отравы эти, брошенные, уже несут заразу в еще нетронутые места, может быть, уже безобразят живые лица, разрушают живые ткани пречистого Тела Христова. Я покаялся у креста. Господь простил за страдания, которые я Ему причинил, за раны, которые я Ему нанес. Но разве от этого прощения эти страдания перестали быть, разве от этого прощения из Его ран перестала сочиться Пречистая Кровь? Нет, страдания эти есть, и раны продолжают болеть. Ну, тогда ясно, что я должен делать. Я должен делать так, чтобы страданий этих не было, чтобы раны эти перестали болеть. И тут уже все равно, один ли я их нанес или все другие. Всего себя отныне я должен отдать на служение тому, против кого я реально погрешил, тому, тяготу жизни кого я реально увеличил - на служение человечеству.

Таким образом, уже недостаточно переродиться внутренне и стать чистым в душе своей, мало того: недостаточно религиозной любви и религиозного общения во Христе с верующими в общинной жизни, т. е. мало должного отношения к тем, кто во Христе, необходимо еще должное Христово отношение к тем, кто вне Христа, вне церкви и вне общины. Необходимо общественное служение. Итак, чувство вины перед всеми и грехи перед всеми, раскрытые и пережитые по-христиански, делают для христианина субъективно необходимым и религиозно-должным общественное служение, другими словами, - христианскую общественную и политическую деятельность в том обществе и государстве, в котором он живет. Но все это только субъективная сторона. Есть другая, объективная, которая, помимо того, что нужно делать, показывает и то, что нужно делать.

4) Чувство вины открывает перед нами, что мы связаны с другими; нас, как отдельных, нет, мы существуем лишь как часть всех. Мы и другие - одно. В нашем сознании обозначается целое, появляется изнутри зрение на человечество как Единое Существо, с которым мы связаны неразрывно. Если бы это было одно только наше внутреннее переживание и только субъективное чувство, тогда бы оно очень мало значило и ни к чему твердому определенному повести не могло, ибо чувство вины нашей перед всеми, чувство покаяния нашего и любви нашей сами по себе, конечно, малы и слабы. Но они бесконечно важны для нас потому, что открывают нам глаза на то, что доселе было не сознаваемо - на многие места из Св. Писания, которые объективно обрисовывают и определяют то, к чему мы подошли субъективно.

По Ветхому и Новому Завету человечество есть нечто единое. Один человек Адам согрешил, - и грех его распространился на вес человечество. Один человек Иисус Христос отдал тело Свое и кровь Свою во искупление, - и искупление распространяется на все человечество. Но если человечество едино, то едина и церковь. Церковь же есть тело Христово. Отдельные члены этого тела - суть отдельные верующие; но верующие, как отдельные люди, являются членами единого человечества. Но если они члены зараз тела Христова и тела человечества - а то и другое едино и цельно, - то тело человечества и тело Христово соединяются через них между собой и становятся тоже чем-то единым и нераздельным. В членах церкви, живущих в земных условиях - конкретно видно это единение и эта связь. Они - не святые и безусловно чистые, но могут стать святыми; они живут во Христе, но они могут и отпасть от Христа, и действительно каждым грехом своим отпадают, значит, их жизнь во Христе не абсолютна. Подлинно они не суть члены Христовы, но в то же время подлинно, не не суть, ни то, ни другое, а третье: они становятся членами Христа. Так и тело всего человечества подлинно не есть тело Христа и в то же время подлинно и не не есть, опять третье: тело человечества есть становящееся тело Христово - человечество есть становящаяся церковь. Церковь же имеет в себе тело и душу. Тело, по слову Апостола, есть верующее в их отдельных сознаниях; душа же - Самосознание, сознание Себя как Единого Существа, как единого Лица, которое, согласно пророчествам, откроется и всем верующим в последние времена, будет знамением во спасение. Душа церкви - невеста, готовящаяся к браку с Господином Своим Христом.

Но если такова вера наша истинная и подлинная и не на устах только, а и в сердце нашем, и в мыслях наших, и в чувствах наших, и во всех переживаниях наших, если мы не только отвлеченно исповедуем эту веру, но и живем ею, и с ней и под ней, то уж для нас нет больше отдельных людей как таковых. В каждом мы видим не только его как человеческую личность, но его как маленькую частицу Единого целого и, значит, в нем прозреваем и реально переживаем все человечество, как великий Собирательный Индивидуум, становящуюся Церковь. Но если так, то ясное дело, что помимо обязанностей и должных отношений к каждому из них, определяемых индивидуальной христианской моралью, т. е. любить их всех, не осуждать их, молиться за них всех, быть смиренным с ними со всеми до отдачи последней Рубашки, до подставления правой щеки, когда ударят в левую, - у меня есть и другие обязанности и должные отношения уже не к ним, а к тому целому, частью которого они являются, к тому живому Лику и Лицу, телом которого они становятся. Служение этому Лику, обязанности по отношению к Церкви определяются не индивидуальной моралью, правила которой можно сформулировать, а религиозно-мистической моралью, правила которой несказанны и невыразимы, потому что они ни в Иерусалиме, ни на Гаризиме, а в Духе и истине. Сталкивается ли или не сталкивается та и другая мораль, отменяет вторая первую или нет? Во всяком случае, ясно, что вторая мораль сравнительно с первой обязывает к чему-то другому, новому и особенному.

К чему же? В каком духе заставляет нас действовать служение церкви, как Лику невесты Христовой? - служение человечеству как становящемуся телу Христову? Это становится ясным из следующего:

Согласно многочисленным указаниям ап. Павла, организм церкви подобен организму человеческому, - подобен настолько, что апостол, рассуждая о церкви, употребляет, например, такие выражения: "если нога скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не рука, то неужели она потому не принадлежит к телу? И если ухо скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не глаз, то неужели оно потому не принадлежит к телу? если все тело глаз, то где слух? Если не слух, то где обоняние?" и т. д. (I Кор.12,15-17). Основываясь на этом, и мы будем рассуждать по подобию.

Каково должно быть отношение и каковы обязанности отдельного человека к своему естественному, природному телу? В теле и во всей телесной жизни обозначаются очень ясно две стороны, которые так резко отличны друг от друга, что с полным правом можно сказать, что одна сторона - путь погибели и смерти, другая - путь спасения и жизни. Одна сторона вместе со всей тварью, стеная и мучаясь, ожидает воскресения, и когда оно касается, с радостью принимает Сына Божия, приобщается Его пречистому телу но слову апостола: "разве вы не знаете, что тела наши суть члены Христовы?" В другой же господствует "иной закон" греховной плоти, дела коей, как говорит апостол, известны: они суть прелюбодеяния, блуд, нечистота, непотребство (Гал.5,19). Сообразно с этим и отношения к той или другой стороне должны быть совершенно различны, к одной - отрицательные, к другой - положительные. И не пассивно отрицательные, а активно. Для того, чтобы в природном человеке могла открываться святая жизнь тела, для того, чтобы это естественное тело могло вмещать в себя образ нетления будущей славы, - ту, другую сторону, - похоть необходимо обуздывать: поднимется пожелание - напряжением его побороть, возникнет позыв, насильно его подавить. Если ж пожеланиям и позывам дать свободу развиваться, то они, получивши силу, захватят власть над всем телом, все его загрязнят и осквернят, по слову апостола, отнимут члены Христовы, чтобы сделать их членами блудницы (I Кор.7,7).

Итак, к телу обязанности: претворять молитвой в тело Христово и обуздывать во имя этого претворения. И обуздывать прежде, ибо без обуздания, без победы над одной стороной тела, невозможна святая жизнь другой.

Делаем выводы: если мы не забавляемся и не в мета форы играем, говоря о человечестве как о становящейся Церкви Невесты Христовой, если мы подлинно веруем, что оно есть единое живое существо, то указанные выше обязанности по отношению к телу индивидуальному, к телу отдельного человека сохраняют всю свою силу и все свое значение и по отношению к телу коллективному, к телу всего человечества. И в коллективном теле человечества, становящейся Церкви, мы должны различить две стороны - должную и недолжную - святую и греховную, Господню и диаволову. Но если всемирно-исторический процесс есть процесс становления человечества подлинным Богочеловечеством, т. е. Богочеловечеством по образу Богочеловека Иисуса Христа, в котором оба естества, и Божеское, и человеческое, соединялись совершенным образом, т. е. без подавления и уничтожения одного естества другим, то и для постановления универсального Богочеловечества нужны не только одна воля и любовь Божия, но и свободная самодеятельность человечества, приготовляющего в себе все отрицательные условия, при которых воля Божия может действовать в нем и осуществляться. Но раз нужна свободная самодеятельность людей, то указанные выше обязанности лежат и на людях, должны быть выполняемы людьми и через людей. Относительно второй обязанности - претворять тело человечества в тело Христово и положительно содействовать становлению его Богочеловечеством - заблуждений внутренних не встречается. Труден и сложен вопрос о конкретном осуществлении этой задачи, но принципиальную желательность положительного религиозного воздействия на общественные отношения вряд ли многие станут оспаривать, и хотя вопрос этот именно в наше время является наисущественным и требует самой детальной разработки, я коснусь его бегло, потому что прямого отношения к моей теме, к вопросу о собственности, он не имеет.

В этой положительной деятельности три стороны - все три равно необходимы и важны: из них первую мы знаем на опыте нашем, вторую жаждем, имея живой образ ее в прошлом, третью только предчувствуем и чаем. Первая - это личная работа во всех ее видах, от свободного исследования и службы в земствах и попечительствах до наиболее высокой личной культуры - поэзии и музыки; вторая - это создание общинной жизни, в которой, оплодотворяясь религиозным o6щением, личные илы превращаются в новый вид религиозной энергии, качественно отличный от энергии личной и превосходящий ее количественно по интенсивности; и третья - это то, к чему звал уже в своих первых работах Влад. Соловьев, создание "великого и таинственного искусства", "свободной теургии" («Кр. отв. нач.», стр. 334, 335) или, как говорит теперь Вяч. Иванов, "создание всенародного искусства" - и "религиозных действ".

5) Но эта положительная религиозная деятельность не может быть сколько-нибудь действенной, если не будет выполняться первая обязанность, не будет подавляться и устраняться то, что пассивно мешает и активно препятствует становлению человечества Богочеловечеством. Но тут поднимается несколько очень существенных вопросов.

И первый вопрос такой: что значит конкретно диаволова сторона в жизни человечества, которая нуждается в обуздывании? Значит она вот что:

Если можно есть не просто, а во славу Божию, т. е. чисто и свято и чрез питание касаться целой стороны мировой жизни и вместе со всем, что питается - славить Бога, то все отношения и необходимо возникающие между людьми на почве этого питания и вообще всех необходимых потребностей тела, т. е. в элементарном виде отношения уже экономические, могут быть такими же чистыми и святыми. Но можно есть и не во славу Божию, а во славу диавола. Можно из телесных потребностей создавать себе источник утонченных и грубых наслаждений, пожеланий и вожделений - чрево и то, что ниже чрева, может стать богом; и тогда вместо святости жизни телесной получается мерзость жизни плотской и скотской, которая доходит и до "глубин сатанинских". Но это уже отражается на строе отношений к другим. Ибо вожделения и пожелания удовлетворяются на счет этих других, - их трудами и усилиями и даже ими самими, их телами и их жизнью. А так как они добровольно на это не соглашаются, то их заставляют силой и принуждением. Отсюда власть, а из власти принудительная постоянная эксплуатация. Извращение жизни индивидуального тела переносится в жизнь тела коллективного; жизнь нормальная в теле человечества уничтожается, образуется растление и зараза, которая губит живые клеточки и живые ткани, могущие стать живыми клеточками и живыми тканями тела Христова. В теле человечества обнаруживается экономическая похоть. Если на этих извращенных экономических отношениях вырастают извращенные отношения социальные, то нарождается похоть социальная; если последняя юридически закрепляется политическими формами, то нарождается похоть политическая. Эта троякая похоть и есть диаволова сторона в естественном теле человечества. С нею и нужно активно бороться, и активно ее обуздывать. Определять, в чем выражается она конкретно, ввиду существования газет, является совершенно излишним. В каждом номере любой газеты стоят кошмарными рядами красноречивые факты и фактики, достойные быть занесенными в коллекцию фактов и фактиков Ивана Карамазова.

Но тогда поднимается второй вопрос, и в нем есть Действительное затруднение, требующее разрешения. Нужно обуздывать похоть экономическую (два других вида похоти оставляю в стороне, как не относящиеся к моей теме) - но как, какими средствами? Убеждением, пропагандой, словом, личным примером? Но ведь эти средства не действительные, не действенные, в лучшем случае, при наибольшем развитии силы - только паллиативы, а то и просто полное ничто, так, одна забава. Как же быть? Закрыть уже раскрывшиеся глаза, отойти в уголок, обольстив себя "самоусовершенствованием"? УЖ конечно нет. Нужно не то: нужно перестать быть толстовцами и буддистами и стать христианами. Повсеместно, по всем странам выработаны самой жизнью определенные формы борьбы с экономическою похотью и неправдою экономических отношений: стачки, забастовки и устройство союзов. Нужно принять эти старые формы, наполнить их новым духом и сделать их хри/49/стианскими средствами. Для этого, повторяю, нужно перестать быть толстовцами и стать христианами. С стачке несомненно есть элемент насилия. Она имеет целью против воли того, на кого направлена, вынудить согласие на известные меры, принудить к уступкам. Тут-то и возражают: может ли христианин что-нибудь требовать, к чему-нибудь вынуждать, когда христианину заповедуется: если просят одну рубашку, отдай и другую, если ударят в одну щеку, подставь и другую? Но сколько в этом возражении под видом правдивости скрыто глубокой лжи, глубокого недоверия и самых антихристианских настроений, это показать нетрудно.

Толстовец и буддист, конечно, могут из Евангелия выпускать все им неподходящее и это будет естественно и в известном смысле дозволительно. Но христианину с Евангелием обращаться “свободно” уж, конечно, совершенно и ни в коем случае не подобает. Был ли Христос совершенным воплощением христианского настроения и христианского поведения? Христиане, конечно, ответят? “да”. Но тогда откроем 27-ю главу Евангелия от Иоанна (так знаменательно, что подробнее всего пишет об этом апостол Любви) и прочтем:

13. Приближалась пасха иудейская и Иисус пришел в Иерусалим.

14. И нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей и сидели меновщики денег.

15. И сделав бич из веревок, выгнал их храма всех, так же и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул.

16. И сказал продающим голубей: возьмите это отсюда и дома Отца Моего не делайте домом торговли.

17. При сем ученики Его вспомнили, что написано: ревность по доме Твоем снедает Меня (Ин.2,14-17).

Я не знаю, нудно ли тут что-нибудь комментировать? Никакими рассуждениями не скажешь больше, чем сказано в этих словах непосредственно. Когда Христос свивал бич из веревок, когда Он выгонял их храма торговце, когда он опрокидывал столы меновщиков (только представить это конкретно!) неужели Он не был Христом, не был Богом и Спасителем нашим? Неужели бы в эту минуту могли подойти к Нему современные фарисеи и книжники и задать свои вопросы, уподобляясь тем, которые при распятии говорили, кивая головами: “эй разрушающий храм и в три дня созидающий! Спаси Самого Себя и сойди с креста” (Мк.15,29-30) и которые ведь думали тоже, что и они уличают Христа в противоречии. Ведь значит же это место, что можно, свивая бич и опрокидывая столы, оставаться верным Христу, внутренне быть готовым на отдачу последней рубашки, на подставление правой ланиты? А раз можно, то значит вопрос наш теоретически и принципиально решается в положительном смысле. Из стачки можно сделать христианское средство борьбы. Но если можно сделать - то это конечно еще не значит, что уже сделано, не значит, что всякая стачка есть христианское средство и что существующие и известные нам исторические формы стачки есть именно то, о чем мы говорим. Очень близко подходит к тому, о чем мы говорим, громадное по своему внутреннему смыслу движение 9-го января. Оно носит по истине христианский характер. Но и оно еще не может быть названо вполне тем, что мы считаем действительно христианскими формами стачки.

Стачки могут быть двоякого рода и сообразно с этим и отношение к ним должно быть неодинаковое.

1. Стачки обычные (если они не соединены с убийствами), хотя и не могут особенно рекомендоваться - но вместе с тем не могут и отрицаться безусловно до тех пор, пока не создано ничего, что могло бы их заменить и сделать их уже более ненужными. К ним должно быть отношение такое же, как к гигиене в медицине. Последние имеют целью сохранение физического здоровья или восстановление его, если оно нарушится. Обычная экономическая борьба - путем союзов - организованных стачек и делает в теле всего человечества то, что медицина и гигиена делает для здоровья тела отдельного человека. Но если применение средств социальной гигиены не должно быть воспрещаемо христианину - то вместе с тем оно никогда не может явиться сколь-нибудь высшей формой его деятельности. На христианах в мире лежит обязанность не столько сохранять эгоизм в том виде и в тех формах, в которых оно дается, сколько наполнять ее новым содержанием, творить новые формы - развивать, углублять ее - словом всеми силами двигать ее вперед к заветной последней цели. И вот в борьбе с экономическим рабством христианство должно создавать новые формы стачки.

2. Стачки нового типа так же принципиально отличаются от стачек обычных, как принципиально отличается аскетика от гигиены. Гигиена имеет целью здоровье физическое, аскетика - моральное и духовное, т.е. то общее здоровье индивидуума, в которое, как подчиненный момент, входит здоровье физическое. Стачки нового типа, как одно из действительных средств социальной аскетики, должны иметь целью не эмпирическое благосостояние большего или меньшего количества лиц, а усиление нормальности в течении самых высших и самых важных процессов, совершающихся в человечестве. Они должны облегчить муки родов - становление человечества - богочеловечеством. Для этого становления необходимо, чтобы все индивидуумы человеческого рода были освобождены когда-нибудь из тисков экономического рабства, для сознательного и внутреннего самоопределения, которое не может произойти, пока внешние условия не перестанут быть принудительно порабощающими. Этой борьбе за экономическое освобождение новый принцип социальной аскетики придает и новый характер и совершенно новый дух - дух властный, пророчественный дух работы Господней, совершаемой со страхом и трепетом. такие стачки станут возможными лишь тогда, когда им найдется опора в реальном человеческом мире, когда правда общинной жизни будет не обличительным идеалом для христиан, а живой повседневной практикой. Такие стачки могут быть результатом лишь планомерного реализования уже реализованной правды общинной жизни на окружающий ее мир насилия, гнета - и порабощения.

По самому существу дела в перспективах будущего, (поскольку они могут быть ясны теперь) - и эти стачки нового типа будут носить характер лишь временных мер. С одной стороны грядущее торжество социализма сделает ненужным всякую борьбу за экономическое освобождение и тогда все силы возрожденной церкви должны быть направлены на последнюю и самую трудную борьбу за освобождение из рабства духовного (которое социализм лишь видоизменит и отольет в последние формы). С другой стороны, все усиливающееся возрождение истинной церкви откроет такие силы и такие действенные пути влияния на окружающую церковь общественную среду, что и разбираемый вид социальной аскетики будет оттеснен в сторону другими более мирными видами. Он может стать даже совсем ненужным как становятся излишними для отдельного человека формы внешней аскезы - когда начинает в нем действовать и явно присутствовать Святой Дух.

Но пока продолжает (и во все время пока будет продолжать) действовать в человечестве похоть экономическая и продолжает давить, мучить, надругиваться и обессиливать в неравной борьбе тысячи и десятки тысяч безумных человеческих индивидуальностей и не давать раскрываться им и самоопределяться духовно; пока нет той ивой силы Господней в церкви, чтобы оно могло какими-нибудь другими, но такими же действенными путями бороться с разрушительным действием этой похоти - до тех пор обязанность всех христиан - принимать самое деятельное участие в совершающейся экономической борьбе и всеми силами стараться создать новые более соответствующие христианские идеи метода этой борьбы, новые формы христианской общественности. И вот в данном вопросе - в вопросе собственности - мы и зовем всех христиан к организации и развитию стачек нового типа!

Но, может быть, скажут: Христос вознегодовал святым гневом оттого, что дом Отца Его сделали вертепом разбойников, а ведь в экономической борьбе никакого “дома Отца” нет и впутывать сюда Христа - унизительно для религиозного чувства, да и на святой гнев люди не способны. Зачем же сближать положения, ничего общего не имеющие?

Скажу и на это: возражение это мнимое, обличающее тех, кто его делает, в полном внутреннем неверии и цинизме. Для кого весь мир и все, что происходит в мире - только “серая борьба”, в которую унизительно впутывать Христа, то не только во Христа не верует, а просто ни во что не верует, ни в какого Бога не верует, тот позитивист до мозга костей, тот в сердце своем “дом Отца” сделал действительно домом торговли, купли и продажи, будничных явлений, вызывающих чеховские настроения и микроскопические настроения и больше ничего. Он и уподобляется тем, для кого из веревок свил бич Христос. Экономическая жизнь есть такой же подлинный "дом Отца", как и все другое. Ибо каждый из угнетателей есть оскверняемый храм Бога живого, каждый из угнетаемых разрушаемый храм Бога живого, а потому в каждом действительно верующем эта серая экономическая борьба вызывает не другую какую-нибудь ревность, а ревность по Боге, а в ком не вызывает, так тот и не верит во Христа абсолютно. Стачка, как действительное средство обуздания экономической похоти в теле человечества, вызывается именно ревностью о доме Господнем, о теле Христовом, а потому она и есть тот бич, которым Христос изгонял из храма торговцев. Сказанное о стачке распространяется и на устройство союзов. А что люди самые обыкновенные, не святые, а просто честные, не способны на святой гнев - так то клевета на людей. Кто живет сам в рабстве, кто не знает свободных порывов, свободных движений и свободных чувств, только тот может утверждать такие вещи. Люди способны на святую любовь, и уж святой гнев знаком каждому свободному человеку. Когда на наших глазах, не один, а целые массы людей, оставляя все и презирая личную опасность, даже до безбоязненного отношения к смерти, спокойно идут на то, к чему зовет их совесть, мы, конечно, можем упрекать их в чем угодно, только не в отсутствии той свободы, которая на каждую подлость, на каждую низость может возгораться бескорыстным святым негодованием.

Итак, мы уяснили теперь, какие средства могут быть употребляемы, как христианские, в деле обуздания экономической похоти - это забастовки, стачки, устройство союзов. Этим самым мы нашли ответ и на третий поставленный нами вопрос: каково должно быть отношение верующих к собственности неверующих или иначе верующих.

Нося в себе полную свободу от всякой собственности и установив в среде своей полное общение имуществ, верующие и во вне, в собственной стихии, должны обуздывать экономическую похоть, устанавливать нормальные экономические отношения, положительными и отрицательными религиозными воздействиями утверждать и здесь ту божью правду о собственности, которая осуществлена ими в интимной жизни и личных отношениях.

Практическая программа действий (в узком смысле) определяется уже местом и временем и всей совокупностью обстоятельств; последние обрисовываются фактами, а факты нужно искать, конечно, не в эмпиреях, а в эмпирии, которая с интересующей нас стороны ведается особым отделом наук, называющиеся науками экономическими. Эти же науки, как и вся наука вообще, суть для нас живые явления и прояснения в человеческом сознании того Самого Логоса, о котором в Евангелии от Иоанна сказано: (Ин.1,1), а потому фактические указания их принимаем с полным доверием и практическую программу строим сообразно с ними.

Но это уже совершенно новый вопрос.

В.Ф. Эрн
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты