Главная  >  Общество   >  Уровень жизни


Средний класс в России

11 октября 2007, 22

В современных дискуссиях о нациях и национализме, которые приобрели ключевое значение для оценки перспектив различных проектов исторического будущего, важное место занимает анализ самосознания, ценностных ориентаций и социального поведения среднего класса.

В современных дискуссиях о нациях и национализме, которые приобрели ключевое значение для оценки перспектив различных проектов исторического будущего, важное место занимает анализ самосознания, ценностных ориентаций и социального поведения среднего класса. По-прежнему ли средний класс является основным носителем "национальной идеи" или растущее благосостояние средних слоев в современных "обществах потребления", а также их включенность в мировую систему информационных взаимодействий делает их носителями так называемой глобальной культуры, в которой основную роль начинает играть не принадлежность к национальной традиции, а индивидуальный выбор того или иного "жизненного стиля" и отождествление себя с другими его поклонниками?

С данным вопросом тесно связан и другой, более конкретный вопрос о характере российских реформ и выборе страной модели дальнейшего развития.

Доходы и привилегии

Анализ данных, полученных в ходе проводившихся в последнее время исследований, позволяет сделать вывод, что российское общество претерпевает в последнее время изменения принципиального характера.

Эволюция советского строя в эпоху "развитого социализма" способствовала формированию социальной структуры квазисословного типа. Эта структура включала в себя как официально признаваемые элементы (рабочий класс, колхозное крестьянство, интеллигенцию), так и не входившие в данный перечень, но тем не менее реально существовавшие и игравшие значительную роль социальные группы, среди которых следует назвать постепенно обособлявшуюся партийно-советскую номенклатуру, а также складывавшуюся в системе распределения дефицита нелегальную, теневую буржуазию.

В отличие от собственно сословий, "классы" и "прослойки" советского общества не имели какого-то особого публично-правового статуса. Однако на уровне некодифицируемого "фактического" права, включавшего целый комплекс разнопорядковых регулятивных механизмов (подзаконные акты, распоряжения, закрытые постановления, система прикреплений и квот, административные полномочия, создававшие возможность использовать государственную собственность в своих интересах), неравенство реальных прав советского времени было ощутимым фактом, ни для кого не составлявшим особого секрета.

В квазисословном советском обществе социальный статус определялся не столько формально фиксируемым доходом, сколько неодинаковым доступом к различным благам (привилегиями). Рубль в кармане рядового учителя, врача, мелкого служащего и рубль в кармане номенклатурного сановника или директора торга имел разную покупательную силу. Поэтому сравнение доходов как универсальная, "сквозная" процедура сопоставления социальных статусов была лишена смысла, да и социальная группировка в обществе происходила не по этому принципу.

Правда, уже в 60-70-е годы в Советском Союзе стал складываться некий базовый потребительский стандарт, более или менее характерный для всех социальных групп, занимающих промежуточное положение между "верхами" и "низами". Однако условия выхода на этот стандарт и адекватные этой задаче формы социального поведения чрезвычайно сильно различались. И хотя квазисословия советского времени не были совершенно замкнутыми и в реальной жизни благодаря карьерным продвижениям, а также семейным и личным связям они пересекались, какая-либо единая общность, объединяющая людей среднего дохода и социального положения, в этих условиях вряд ли могла возникнуть.

Переход к формальной демократии, рыночные реформы и, наконец, всеобъемлющий кризис привели к быстрой дезинтеграции структур советского общества. Взамен началось формирование новой модели социальной стратификации, основанной на возможности непосредственно сопоставлять и приравнивать друг к другу все статусные позиции при помощи всеобщего эквивалента. В качестве эквивалента выступает, разумеется, уровень доходов. Что очень напоминает общее положение других позднеиндустриальных и постиндустриальных стран.

Происходящие в обществе сдвиги нашли свое отражение в концепциях отечественной науки. Разработанное в зарубежной социологии понятие среднего класса стало использоваться и в описании российской действительности как само собой разумеющееся. Появились исследования, исходящие из того, что ориентированные на западный опыт российские реформы естественным образом создают в России и социальную структуру западного типа со всеми ее обычными подразделениями, включая "верхний средний", "средний средний" и "нижний средний" классы*.

Впрочем, безоглядная вера в восходящий российский средний класс, выступающий гарантом необратимости демократических реформ, оказалась непродолжительной. После финансового кризиса осени 1998 года, резко сдвинувшего вниз статусные позиции значительной части россиян, средства массовой информации, а вслед за ними и некоторые исследователи заговорили уже о смерти среднего класса в России.

Так о каком же все-таки социальном итоге можем мы говорить на сегодняшний день? Как трансформируются в складывающихся условиях средние слои российского общества? Сложился ли в постсоветской России так называемый средний класс, и если сложился, то как и в каком направлении он эволюционирует?

От либеральных доктрин - к идее национального возрождения

Безусловно, средние слои российского общества находятся в гораздо более стесненных материальных условиях, чем средний класс США и Западной Европы. Однако разрыв этот не является подавляющим, и его не следует абсолютизировать. Во всяком случае, количественные различия здесь не переходят той грани, за которой начинается качественный разрыв в образе жизни. По таким жизненно важным показателям, как, допустим, обеспеченность среднего гражданина жильем, а также неким минимумом технических средств, составляющих предпосылку "современного" жизненного уклада и обеспечивающих конкурентоспособность трудовых ресурсов на уровне организации быта, Россия и западные страны могут считаться сопоставимыми.

Так, около половины российских семей среднего достатка в настоящее время имеют автомобили, причем довольно распространенным явлением становится уже и наличие второй машины, что до недавнего времени воспринималось как чисто западный потребительский стандарт.

Важной характеристикой технической оснащенности социально активных средних слоев становится персональный компьютер (этим прибором располагают ныне 40% респондентов, причисляющих себя к средним слоям, но среди лиц, имеющих ученую степень, эта цифра повышается до 55%).

В настоящее время парк персональных компьютеров в России (их пользователями как раз и являются в основном представители средних слоев) составляет около 10 млн единиц. Правда, в США компьютеров почти в 10 раз больше. Однако в России сформировались своеобразные территориальные узлы информатизации, в которых концентрация вычислительной информационной техники приближается к американским и западноевропейским стандартам (прежде всего, конечно, московский регион, а также Петербург, Новосибирск, Екатеринбург и Пермь)*.

Однако принципиальное сходство условий не привело к стиранию глубинных социально-психологических различий. проведенное Российским независимым институтом социальных и национальных проблем исследование, позволившее сопоставить принадлежащих к средним слоям россиян, немцев и англичан по тринадцати основным факторам, определяющим жизненный успех, показало, что наши соотечественники склонны выдвигать на первое место личные способности человека, тогда как для респондентов из стран Западной Европы эта позиция кажется менее значимой, чем упорный труд и хорошее образование. Разница мнений по образованию особенно разительна: "очень важным" образование назвали всего 57% респондентов-россиян против 88-90% немцев и почти 75% британцев. В то же время 10% россиян ответили, что считают этот фактор не очень или совсем несущественным, тогда как в западноевропейских странах, которые были привлечены для сопоставления, данная цифра варьировалась в пределах 1-3%**.

Вместе с тем не следует интерпретировать эти различия в плане фронтальных противопоставлений. При переходе от ранжирования факторов к сопоставлению конкретных цифровых показателей антиномия Россия - Запад уступает место более дробным различиям отдельных стран. При этом по разным показателям Россия может напоминать то одни, то другие государства Европы. Например, по значению, которое в сознании средних слоев придается личным способностям, Россия очень близка к Великобритании и довольно далеко отстоит от Германии, где доля респондентов, вообще не придающих личным способностям особого значения, примерно в 3 раза выше. А вот по оценке упорного труда средние слои россиян сильно уступают британскому среднему классу, но, как это ни странно, превосходят западных (не восточных!) немцев: "очень важным" упорный труд назвали почти 84% англичан, 71,2% жителей бывшей ГДР, 56,4% россиян и всего 52,3% граждан "старой" ФРГ.

В отличие от среднего класса западных стран, россияне испытывают несравнимо большее давление фактора неопределенности. Благосостояние "среднего" человека в современной России вещь весьма ненадежная, часто зависящая не от личных усилий и добросовестности, а от благоприятного или неблагоприятного стечения обстоятельств.

В этой ситуации российские средние слои сильно страдают от недостатка социальных гарантий, прежде всего - гарантий поддержки на случай нужды, безработицы, старости, болезни, инвалидности. О том, что такие гарантии нужны, но реально их не существует, говорят свыше 70% представителей российских средних слоев, в том числе относящиеся к самой благополучной их части. Сравнение с западноевропейскими странами для нас в этом вопросе просто убийственно: так, в Западной Германии и Великобритании свою незащищенность в этом вопросе ощущают лишь 2,3% населения! Добавим к этому, что 30-40% россиян среднего достатка отмечают трудности в доступе к бесплатному медицинскому обслуживанию, тогда как, скажем, в Германии эта проблема волнует лишь 1,5% граждан.

Принимая во внимание эти опасения, создающие существенную психологическую напряженность, средние слои России тем не менее рассчитывают на свои адаптивные способности и поэтому в целом ориентируются на "рыночные" жизненные стратегии. И действительно, средние слои российского общества оказались достаточно гибкими, мобильными, способными к быстрой смене видов деятельности, что обеспечивало им весьма высокую выживаемость в постоянно меняющихся и в целом неблагоприятных условиях.

Это доказал, в частности, кризис 1998 года. Как показало проведенное Российским независимым институтом социальных и национальных проблем исследование, вопреки распространенному мнению, несмотря на сокращение доходов и потерю вкладов, средние слои россиян сохранили свое положение относительно других социальных групп. В целом эрозию средних слоев после 1998 года можно оценить в 30%. Правда, в результате кризиса средняя часть социальной лестницы как бы просела вниз. Кроме того, практически по всем профессиональным группам (менеджеры, офицеры, ИТР, гуманитарная интеллигенция и т. п.) наблюдалось снижение статусных самооценок по десятибалльной шкале (по разным профессиональным категориям от 0,5 до 1 балла).

Тем не менее, характеризуя мироощущение и ценности средних слоев, надо принять во внимание не только их трудности и сопровождающую эти трудности психологическую напряженность, но и то обстоятельство, что значительная часть людей среднего состояния в последние годы приобретала что-то такое, что ранее казалось труднодостижимым. Например, автомобиль: только 18-20% автовладельцев приобрели его еще "при советской власти", большая же часть покупала (смогла купить машину) уже в последнее время.

Указанное обстоятельство накладывает существенный отпечаток на мировоззрение средних слоев. Так, если для населения России в целом общество социального равенства предпочтительнее общества индивидуальной свободы в соотношении примерно 2:1, то в средних слоях пропорция сторонников этих социальных ценностей становится обратной. Представители этой категории россиян явно ориентированы на то, чтобы "делать себя" самим, не ожидая особой помощи от государства.

Таким образом, средние слои в России отнюдь не назовешь традиционалистскими и тем более косными. В целом они ориентированы на динамичные социальные модели современного типа. Однако это вовсе не делает их безоговорочными сторонниками "либерального проекта". Приверженность политическому либерализму характеризует не столько средний слой в целом, сколько некоторые входящие в него специфические категории: менеджеров, служащих инофирм и фирм, связанных с финансово-посреднической деятельностью. Что же касается собственно интеллигенции, которая 10-15 лет назад была основным проводником либеральных доктрин, то сегодня она, по-видимому, переориентируется на идею русского национального возрождения. Ныне доля сторонников этой идеи в составе интеллигенции превышает число "либералов" примерно в 1,5 раза. Вместе с тем специфика средних слоев состоит в повышенной склонности к соединению различных социально-политических идей. Эта позиция занимает в среднем классе лидирующее положение: свыше 24% опрошенных (против 18,9% в среднем по России, где она заняла второе место после идеи русского национального возрождения). Олицетворением такого "сочетания идей", по-видимому, кажутся среднему слою россиян такие политические деятели, как Ю. Лужков, Г. Явлинский и Е. Примаков, являющиеся его безусловными фаворитами.

В западных демократиях средние слои играют роль социального лидера нации, с мнением которого считаются. Поддержка политика средним классом здесь может рассматриваться как его главный электоральный ресурс. В России значение данного фактора, да и то влияние, которое средние слои оказывают на политику и общественную жизнь, незначительны. Влияние это далеко не соответствует не только размерам сосредоточенного в этих слоях "человеческого капитала", но и их арифметической пропорции в общем составе населения.

И дело здесь не только в фактическом отсутствии инфраструктуры гражданского общества, в том числе дееспособной системы неправительственных организаций, которая служит механизмом трансляции порождаемых социальной активностью целей в политику.

Главное - способность той или иной социальной группы выступать в роли социального субъекта. Между тем включение средних слоев в унифицированное поле экономических отношений не привело к формированию у них сколько-нибудь единой групповой идентичности, а следовательно, и общих интересов, которые необходимо отстаивать.

Разумеется, и средние классы западного типа не являются внутренне едиными. Внутри них имеются профессиональные, региональные, поколенческие и другие различия. Однако критерии социального положения здесь очень тесно увязаны друг с другом. Более высокому уровню доходов соответствует и более высокий социальный престиж. Что и находит предельно сфокусированное выражение в социальном самосознании: отношение "выше-ниже" понимается однозначно, а личная самооценка обычно согласуется с объективными данными и мнением окружающих.

В России же использование различных критериев социальной идентификации дает статистически значимые расхождения. Так, в нашем исследовании отнесение к среднему классу по объективным показателям и на основе самозачисления практически совпало лишь у квалифицированных рабочих и военнослужащих (в обоих случаях расхождение составило около 1%, что меньше допустимой в массовом опросе погрешности). В остальных же шести социальных группах расхождение оказалось весьма заметным. И если в случае гуманитарной интеллигенции оно составило около 3%, то в категории технической интеллигенции - до 8%, у фермеров же разрыв между показателями достиг 21%.

Очевидно, что перед нами не простая случайность, а отражение какой-то специфической социальной закономерности, в характере которой необходимо разобраться.

Критерии "материальные" и "идеальные"

Ключ к пониманию природы данной закономерности, на наш взгляд, дает характеристика смысловых контекстов социальной самооценки. Следует, в частности, обратить внимание на то, что для россиян определение места человека на социальной лестнице есть разрешение конфликта разнопорядковых, условно говоря - "материальных" и "идеальных" критериев. С одной стороны, это критерий прагматически понятого успеха ("умения жить"), с другой стороны - оценка того, чем является тот или иной человек "на самом деле", какова его "истинная ценность". Специфика российской ситуации по сравнению с обычной практикой западных стран состоит в том, что данные критерии взаимно не конвертируются, а используются независимо друг от друга. Получается не интегрированная статусная шкала (как на Западе), а как бы две раздельные шкалы и, соответственно, два типа социальных иерархий.

Правда, для значительного большинства (примерно для 75%) россиян положение на одной иерархической шкале примерно соответствует положению на другой. Отсюда возникает иллюзия того, что российский средний класс отличается от американского, английского, немецкого лишь количественными показателями уровня жизни (меньший уровень дохода и ряд других).

Однако на самом деле вопрос является гораздо более сложным. Если принять западную модель среднего класса за норму, то российский случай будет очевидно неклассическим. Различия между ними носят структурный характер. Российский средний класс формируется путем наложения (суперпозиции) двух субклассов.

Один из этих субклассов ориентирован на материальный успех и на "материальную" оценочную шкалу. Его правомерно было бы определить как средний класс "по доходу".

Респонденты, принадлежащие к этой категории, относят себя к среднему классу, прежде всего исходя из определенного стандарта доходов и потребления. Важным фактором их социального самоопределения является "престижная", "современная" работа, которая является достаточно разнообразной и увлекательной. Однако - и это чрезвычайно симптоматично - безусловно интересная, но ставшая в современных условиях низкооплачиваемой работа представителей данной группы не только не привлекает по чисто прагматическим соображениям, но и вообще кажется им содержательно второсортной. Таким образом, доходность неявно становится мерилом оценки всех сторон той или иной деятельности.

Другой подкласс российских средних слоев можно было бы условно назвать средним классом "по личному достоинству". Здесь к среднему классу относят себя прежде всего на основании традиционно российских представлений о том, какие виды занятий дают на это право, а какие - нет. Например, учительница с этой точки зрения, скорее всего, будет отнесена к среднему слою, а продавщица или автослесарь, зарабатывающие, возможно, в 5-10 раз больше, - нет.

Какие же показатели играют наиболее важную роль в такого рода базисных оценках? Для того чтобы ответить на данный вопрос, сравним респондентов, придававших и не придававших уровню материальной обеспеченности ведущее значение при отнесении себя к среднему классу, по степени значимости для них других социальных признаков: должностного положения, образования, образа жизни, престижности профессии, уровня связей и знакомств и др. Анализ выявил, что по части сопоставляемых позиций сколько-нибудь существенных расхождений между двумя рассматриваемыми категориями респондентов не наблюдается (они составляют не более 2-3%). Однако есть и параметры, по которым различия имеются, и различия эти являются весьма существенными. Это - образование, уважение и личная профессиональная квалификация. Первый из них оказался значимым для 16,3% опрашиваемых с преобладающей "материалистической" ориентацией и для 26,5% опрашиваемых, для которых материальная обеспеченность, по их словам, не играет решающей роли. По второму соотношение оказалось 9,6% против 21,5%. Самыми же значительными оказались различия в оценке такого фактора, как уважение окружающих: 12,2 и 28,7% соответственно.

Эти три взаимосвязанных и дополняющих друг друга признака составляют, по сути дела, единую связку и образуют, по-видимому, интегральный критерий, по которому конституирован "второй средний класс" российского общества.

Судя по всему, описываемые различия имеют определенную психологическую (или, точнее, ценностно-психологическую) основу. Те представители средних слоев, для которых основным показателем успеха является материальное благосостояние, очень чувствительны к оценке и самооценке своего социального положения. Их суждения отличаются максимальной определенностью: либо достаточная степень удовлетворения достигнутым, либо неудовлетворенность (хотелось бы большего!). Только 7% респондентов этого типа заявили, что положение в обществе им безразлично, или же затруднились с ответом. Более "идеалистически" настроенная часть средних слоев придает формальной фиксации "достижений" значительно меньшее значение и демонстрирует известную степень равнодушия к внешнему признанию своего статуса. Здесь доля такого рода ответов повышается практически в 2 раза.

Сопоставление наших данных с результатами других исследований позволяет говорить о том, что две выделенные нами в составе российского среднего класса подгруппы не образуют единой интегральной социокультурной среды. Они настолько отличаются друг от друга по своему общему мироощущению, что социальный диалог между ними представляется достаточно затруднительным и проблематичным, вследствие чего, несмотря на общую тенденцию к преодолению квазисословной фрагментации советского периода, российский средний класс остается до конца не консолидированным.

В частности, респонденты с прагматически-материалистическим мироощущением часто с откровенным непониманием относятся к тем, кто ставит творчество и уважение выше заработка. Иногда они видят в них "людей вчерашнего дня", но еще более они склонны не верить в саму возможность другой, чем у них, ориентации, полагая, что ее представители просто "не умеют правильно жить" и не способны к "более престижным", по их понятиям, видам деятельности. Социально-статусные притязания, не подтвержденные заработком, кажутся респондентам этого типа просто абсурдными, какими бы символами и отличиями (награды, звания, академические степени) они ни аргументировались.

Оппоненты, в свою очередь, платят им если не моральным осуждением, то отчуждением. Их "бедная гордость" сродни гордости мастера, сознающего умение сделать своими руками то, чего не могут сделать другие, какими бы богатыми, знатными и влиятельными они ни были. В "классе доходов" самооценка, напротив, сравнительно редко связывается с уровнем личных способностей. Высоко в принципе оценивая значение интеллектуального уровня человека, респонденты этого типа обычно не связывают более высокое положение (более высокий статус) с уровнем личных способностей, чаще объясняя его возрастом, востребованностью своей профессии, лучшим образованием, благоприятным стечением обстоятельств. Человек оказывается в данном случае более функциональным, "стандартизованным" и потому, в сущности, взаимозаменяемым.

Возможно, что эта ценностная несовместимость и отсутствие взаимопонимания дают основание говорить даже не о двух субклассах, а о существовании в современном российском обществе двух различных средних классов.

Разительное несовпадение социальных приоритетов, естественно, создает заметную дифференциацию двух субклассов среднего класса (или двух средних классов?) по характеру их жизненных достижений. В частности, тот подкласс (класс?), который ориентирован в первую очередь на материальное благополучие, заметно превосходит в этом отношении своего "двойника".

Однако чрезвычайно примечательно, что среди наших респондентов, относивших себя к среднему слою российского общества, есть такие, чьи доходы превышают уровень среднестатистического россиянина почти на порядок. В отдельных случаях они доходили до 100 тысяч рублей на человека в месяц. Подобные цифры (5000 долларов!) значительны и по западным меркам, для России же они настолько неординарны, что самозачисление обладателей таких доходов в средний класс может вызвать искреннее недоумение. В целом же среди опрошенных, чей душевой доход составляет от 10 тысяч рублей и выше, только каждый восьмой проставил себе высшие "социальные баллы", остальные отнесли себя к средним слоям. Однако, с другой стороны, из числа малообеспеченных респондентов, получающих менее 1000 рублей на человека в месяц, почти треть охарактеризовала свое положение как среднее или даже как более высокое, чем среднее.

"Экзотических" случаев такого рода в общем массиве собранных данных, конечно, сравнительно немного. Однако их все же значительно больше, чем можно было бы ожидать теоретически. Во всяком случае, они не единичны. Поэтому, на наш взгляд, от них нельзя просто отмахнуться.

Не будем обсуждать, почему едва сводящие концы с концами люди причисляют себя к среднему классу. В конце концов, это можно попытаться объяснить потребностью в самокомпенсации. Более показательно другое: почему люди, добившиеся незаурядного по российским меркам успеха, оценивают свой статус значительно скромнее, чем могли бы? Рационально объяснить этот феномен можно только одним: по-видимому, они судят о том, чего достигли, по иной оценочной шкале, и на этой шкале материальное благополучие перевешивают какие-то более важные для этих людей факторы.

В силу того что по понятиям очень многих россиян менее высокий уровень доходов может уравновешиваться неким моральным ресурсом, включающим в себя такое специфическое понятие, как интеллигентность, а кроме него - духовное богатство, образование, творческие достижения, интегральный уровень самооценок той части среднего класса, для которой материальное благополучие не является главным критерием жизненного успеха, в целом не ниже, чем у более прагматически настроенных и по рыночным меркам преуспевающих его представителей (другое дело, что отсутствие адекватного материального вознаграждения за сложный, квалифицированный труд, а также очевидное неравенство в доходах вызывает в российском обществе недовольство и воспринимается как социальная несправедливость).

Альтруисты против индивидуалистов

Таким образом, соотношение обоих рассматриваемых нами сегментов среднего класса в социальном пространстве России в целом не может быть адекватно описано в терминах "выше" - "ниже". Такая трактовка возможна лишь как ситуативная, "привязанная" к тому или иному конкретному вопросу, причем принадлежащая к совершенно определенному тематическому кругу (адаптация к рыночной среде, стандарты потребления, потребительское поведение и т. п.). При более общем подходе обе социальные группы надо рассматривать как статусно однопорядковые, что, безусловно, по сравнению с представлениями, разработанными на базе обществ западного типа, выглядит довольно необычно.

Но "неклассический" характер российской социальной реальности этим не исчерпывается. Есть основания полагать, что в современной России практически отсутствует, а возможно, не складывается тот социальный слой, который в соответствии со стандартной моделью стратификации обычно именуется нижним средним классом. И по своему месту в разделении труда (характер выполняемой работы, профессиональный и должностной статус), и по стандартам потребления, и по качеству жизни, и по типам экономического поведения и стратегиям адаптации, и, наконец, по способам социального воспроизводства социальные группы, которые могли бы быть к нему отнесены, ближе всего к тому, что в западноевропейской терминологической традиции именуется "рабочим классом". Однако в российских условиях в нее входит достаточно большая часть интеллигенции, прежде всего "не элитные" слои ИТР, что делает применение термина "рабочий класс" в данном случае несколько сомнительным.

Если рассуждать в духе прямого переноса зарубежного опыта на Россию, можно было бы предположить, что по мере укрепления частнопредпринимательских начал в экономике та часть средних слоев, которая восприняла "достижительные" ориентации, постепенно выдвинется на роль системообразующей группы, определяющей характер общества, его социально-психологический облик и ценностные установки. Однако против такого утверждения, по-видимому, можно выставить достаточно веские доводы.

Интересные результаты получены, в частности, Е. Басиной, сравнивавшей между собой две группы респондентов, обладающих, хотя и в разной степени, основными цензовыми признаками среднего класса. В обе группы включались лица "интеллигентных" профессий, имеющие высшее образование. Но в одном случае это была высокооплачиваемая по российским меркам молодежь (800-1000 долларов в месяц), в другом - лица среднего возраста со значительно более низким (100-200 долларов) доходом, но вместе с тем и не относящиеся к категории бедствующих. И хотя непосредственный предмет исследования Е. Басиной (соотношение индивидуализма и коллективизма в постсоветском обществе) лишь отчасти пересекается с рассматриваемой нами проблемой, сконструированная ею выборка с известным приближением может рассматриваться как микромодель, отражающая ту двойственность средних слоев российского общества, которая обсуждается в настоящей статье: с одной стороны, ориентация на экономически подтверждаемый успех, рыночный динамизм, высокий доход, с другой - сосредоточенность на том, что кажется важным безотносительно к рыночной конъюнктуре, преобладание коллективистского начала над индивидуалистическим и, как следствие, достаточно стесненное материальное положение.

В ходе сравнения жизненных стратегий, стилей поведения и образа мышления этих групп Е. Басиной удалось подметить специфический для российской ситуации и очень важный для понимания ее динамики момент, который и позволяет нам поставить под сомнение политический потенциал и перспективы социального влияния "нового" среднего слоя, ориентированного в значительной мере на западные экономические модели и "современные" рыночные профессии. Дело в том, что эта социальная группа психологически самодостаточна и существует без необходимой прочной связи с остальным обществом. Экономический индивидуализм "оттормаживает" у нее не только способность ставить и обсуждать проблему общего блага (без чего невозможно участие в политике), но даже и сам интерес к политической деятельности. Суждения респондентов этого типа о социальных отношениях носят в основном реактивный характер и отличаются крайней неопределенностью ("люди не должны мешать друг другу жить" и т. п.), исключающей формулирование каких-либо четких политических понятий и целей. Респонденты с противоположной ориентацией, напротив, проявляют широкий интерес к социально-политической проблематике и демонстрируют способность обсуждать достаточно сложные вопросы этого плана (Россия и Запад, китайская, японская и чилийская модели развития, состояние науки и т. п.).

Поэтому политический потенциал первой группы ограничен, в сущности, лишь привлекательностью примера. В самом начале рыночных реформ образцы материального преуспевания, связанные с принятием достижительных ориентаций и попытками перенять соответствующие жизненные стратегии, действительно будоражили воображение. Теперь, в контексте разочаровывающего опыта кризисного развития, отношение к такого рода образцам изменилось. В этой ситуации, скорее всего, роль лидера мнений будет переходить к более "альтруистической" части среднего слоя, умеющей говорить на общественно значимые темы, оставаясь при этом в круге близких основной массе населения символов и понятий.

Цивилизационные предпосылки национальной консолидации

Итак, общества западного типа и современная Россия существенно различаются по характеру внутренней дифференциации. Наглядным геометрическим образом структуры среднего класса в первом случае может служить этажерка с тремя "полочками", а во втором случае - две расположенные примерно на одном уровне и как бы входящие друг в друга сферы.

Чем же обусловлена столь необычная, не классическая форма структурирования российского среднего класса?

Первое, лежащее на поверхности объяснение данного феномена - это апелляция к специфической ситуации переходного общества, в котором как бы совмещены и переплетены явления, стадиально относящиеся к разным эпохам. С одной стороны, в России продолжает существовать "старый" средний класс, "люди вчерашнего дня", консолидированные на базе советского социального патернализма. С другой стороны, интенсивно складывается "новый" средний класс, воспринявший "достижительные" ориентации западного типа и успешно адаптирующийся к условиям рыночной экономики.

Однако если посмотреть на проблему более внимательно, можно заметить, что сам по себе феномен двойственности возник в российском обществе отнюдь не сегодня.

Можно, к примеру, сослаться в этой связи на неоднократно описанный и в научной литературе, и в публицистике феномен двойственности самосознания и социального поведения советской интеллигенции, которая жила и действовала как бы в двух мирах. В одном из них выполняла "социальный заказ" (от написания очередной кантаты о Сталине или "Малой земле" до разработки новейших систем оружия), получая за это соответствующие награды - тогдашний эквивалент рыночного успеха. В другом - работали "для дела", "для вечности", отдавая себя творческим экспериментам и научным исследованиям, которые очень часто казались власть предержащим если не подозрительными, то, во всяком случае, бесполезными. Самое интересное, что обычно и то и другое делали одни и те же люди. Но в обоих срезах социальной действительности существовали и верхние, и нижние, и средние позиции. Естественно, что они не совпадали, но тем не менее во многих случаях как бы пересекались и иногда совмещались (достаточно назвать в этой связи хотя бы только такие известные имена, как Д. Шостакович или А. Сахаров до его окончательного разрыва с режимом).

Корни данного явления, по-видимому, очень глубоки. Не случайно его генезис можно проследить далеко в глубь исторического времени. В разные эпохи оно заявляло о себе по-разному: двоеверие, церковный раскол XVII века, сосуществование и одновременно противостояние допетровской и императорской России и т. д. Неизменным в эволюции форм и разделительных линий оставался своеобразный феномен "двойной жизни", двойственность основополагающих ценностных систем и порожденное всем этим расщепление социальных пространств. "Два в одном" стало формулой существования российского общества, его особенностью.

Разумеется, противоречие между сущим и должным, между нравственными императивами и интересами, между духовным авторитетом и властью имеет место во всех странах и во все времена. Но, пожалуй, только в России это противоречие оформилось в конститутивный принцип цивилизации, оказавший существенное воздействие не только на всю систему социальных позиций и статусов, но и на национальный менталитет.

Рискнем предположить, что именно с этим явлением мы и столкнулись в процессе изучения российского среднего класса.

Рыночные реформы лишь определили ту конкретную форму, в которой извечная двойственность российского социума проявляется сегодня.

Различная мера компетентности двух средних классов в общественно-политических вопросах позволяет предположить, что западные "ценности успеха" останутся в России на уровне субкультуры. Общий же облик общества и его ориентации определяет альтернативная им идеология "спокойной совести" и "гармонии с самим собой". Этот вывод хорошо согласуется с данными социологических опросов, проводившихся на базе общероссийских репрезентативных выборок и охватывавших все основные социально-демографические группы россиян (а не только те, которые могут быть причислены к среднему классу)

Таким образом, социальная модель, олицетворяемая "альтруистической" частью средних слоев, утверждается как доминирующая. Вместе с тем цивилизационная специфика России, включая и ее отличия от Запада, начинает осознаваться как ценность. В современных условиях цивилизационное самоопределение идет преимущественно в форме национальной консолидации, проводником которой, зачастую даже неосознанно, выступает оттесняемый от экономических благ, но зато очень многочисленный и включенный в разветвленную сеть личностных социальных коммуникаций "бедный" средний класс. Характерно, что, по имеющимся данным, чувства и коммуникативные взаимодействия, создающие национальную общность, в настоящее время оказываются у нас в числе доминирующих, опережая не только общегражданскую солидарность, но даже и близость по политическим убеждениям (о сильном чувстве общности со своей нацией говорили в ходе опросов 45% опрошенных, со всеми россиянами - 27,8%, а с людьми, исповедующими те же взгляды, - 30,6%).

В 1998 году только 7,5% россиян назвали понятие "Родина" устаревшим и, напротив, почти 2/3 (точнее - 63,4%) охарактеризовали его как личностно очень значимое. Более 50% опрошенных отметили, что считают для себя важным и то, какая у России государственная символика (флаг, герб и гимн). Судя по всему, в ближайшие десятилетия развитие России пойдет по "национальному" типу с совмещением в этом процессе нескольких идеологических перспектив - славянской православной, собственно русской, евразийской, неокоммунистической, а может быть, и некоторых других. Вопрос состоит в том, какая позиция в этом наборе окажется в дальнейшем наиболее привлекательной для социально активной части населения, и прежде всего для его средних слоев, которые пока еще только включаются в предстоящую смысловую игру "национальных перспектив" и конкурирующих друг с другом вариантов национальной идеи.

А. Андреев
Читайте также:



 
©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты