Главная  >  Культура   >  Словесность   >  Русский язык


Русские писатели о словесных нашествиях иностранцев

11 октября 2007, 171

Нашествие враждебного народа издавна воспринималось русским сознанием как нашествие чужого языка. Увы, на переходе к новому веку и тысячелетию, нам предстоит заново осознать, что на нашу многострадальную землю опять вторгся чужой язык, быть может, самый жестокий и беспощадный.

В Лаврентьевской летописи под 6731 годом от сотворения мира (1223 год от Рождества Христова) сказано о нашествии татар: «Того же лета явишася языци, их же никто же добре ясно не весть, кто суть, и отколе изидоша, и что язык их, и которого племени суть, и что вера их» . Нашествие враждебного народа воспринималось древнерусским сознанием как нашествие чужого языка. Само наше слово «язык» означало в древности не только часть тела и не только совокупность речевых законов и средств, но и самый народ, говорящий на данном языке в данном духе и смысле. Вспомним строку Пушкина о «Руси великой»: «И назовет меня всяк сущий в ней язык…» (а далее примерное перечисление представителей некоторых российских «языков», то есть народов: «внук славян», «финн», «тунгус», «калмык»). Наши предки славяне, или словене, то есть народ славы и слова (это речения однокоренные), как никто другой помнили и понимали, что язык хранит и передает самую сущность, духовно-словесное существо данного народа, которое и отличает людей от библейских «скотов бессловесных» и вместе с тем различает народы между собою, придает многоцветие общему роду человеческому.

Отсюда простая, совершенно очевидная для наших предков мысль: проникновение чужих слов в родной язык – это уже вторжение, уже нашествие, уже угроза погибели (утраты неповторимой самобытности), и весь вопрос в том, предшествует ли языковое нападение собственно военному (как это бывало обычно в истории России) или же языковое нашествие идет вслед за внезапным военным и потому уже как откровенно опасное встречает внутреннее сопротивление со стороны порабощаемого народа (как случилось при нашествии татар). Древнерусские славяне хорошо понимали это и защищали не только себя, свой дух и язык, но и языки других – многочисленных малых народов, рассеянных по просторам Руси и оказавшихся под опекой русских. Этому способствовало и принятое славянами Православие с его представлением о богоустановленной сохранности всех языков-народов вплоть до Страшного Суда и далее, в вечности, сообразно с заслугами или же грехами каждого, – так же, как будет сохранено в вечности и личное своеобразие отдельных людей (Мф. 25: 31 – 46; 21: 43).

В Новое, «светское» время истинно русские писатели, продолжили обычай летописцев, предупреждая соотечественников о том, что самые разрушительные нашествия враждебных народов обычно предваряются и довершаются порабощением языка – главной крепости народного духа. Нашествию поляков в 1612 году предшествовало многолетнее увлечение верхушки общества польским языком, нашествию французов в 1812 году – увлечение французским.

Еще в 1756 году Ломоносов проницательно заметил в связи с возросшим могуществом Франции: «Военную силу ее чувствуют больше соседние народы, употребление языка не токмо по всей Европе простирается и господствует, но и в отдаленных частях света разным европейским народам, как единоплеменным, для сообщения их по большей части служит» . Для Ломоносова «сила <…> российского языка» – действительность, а не оборот красноречия. Язык укрепляет и охраняет весь быт, государственность данного народа, а распространяясь в иных странах, он способствует росту влияния народа среди других. Рассуждая об этом в наброске работы «О нынешнем состоянии словесных наук в России», Ломоносов призывает отечественных писателей быть настоящими духовными воинами, хранить и обогащать свой язык, свою словесность. Приводя в пример именно Францию, Ломоносов проницательно предугадывает опасности едва только наметившегося увлечения всем французским.

Словно бы соглашаясь в данном случае с предупреждением своего творческого соперника, А. П. Сумароков в статье «Об истреблении чужих слов из русского языка» (1859) иронически запечатлел переход от попущенного Петром I германского увлечения к французскому: «Какая нужда нам говорить вместо <…> остроумие – жени, вместо нежно – деликатно, вместо страсть – пассия? <…> одна немка говорила: Mein муж kam домой, stig через забор und fiel ins грязь. Это смешно. Но и это смешно: аманта моя сделала мне индифилите <…>. Греческие слова введены в наш язык по необходимости и делают ему украшение, а немецкие и французские нам не надобны, кроме названия таких животных, плодов и прочего, каких Россия не имеет» . Приехавшая в Россию и не желающая (или не способная) забыть родной язык «немка» – это символ инородного (инонародного) вторжения. Сумароков сближается с Ломоносовым и в благожелательном отношении к греческому языку как близкородственному с русским по происхождению и духу (не случайно оба языка в своем историческом развитии глубоко восприняли Православную веру).

Спустя десять лет Д. И. Фонвизин в комедии «Бригадир» подтвердил распространение французской болезни языка, уже вышедшей далеко за пределы столиц. Сын бригадира заявляет: «Madam! <…> я хотел бы иметь и сам такую жену, с которою бы я говорить не мог иным языком, кроме французского» . Советница в деревне говорит на языковой смеси, обычной для русской глубинки: «Я капабельна с тобою развестись <…>» . Фонвизин показывает, что увлечение чужим языком делает из человека предателя отечества. Сын бригадира признается: «Тело мое родилось в России, это правда; однако дух мой принадлежал короне французской» .

Примечательно, что Н. М. Карамзин, всегда тонко чувствовавший веяния времени, на рубеже XIX века, когда обнаружились опасные для русской государственности устремления французского духа, стал замещать французские слова русскими и церковнославянскими в поздних редакциях «Писем русского путешественника»: вояж он заменяет путешествием, визитациюосмотром, визитпосещением, вместо публиковать ставит объявить, вместо интересныйзанимательный, вместо моментмгновение, вместо инсектынасекомые, вместо фрагментотрывок и т. д.

Страшный опыт 1812 года заставил многих русских на время отрезвиться от упоения всем французским. Н. И. Гнедич в «Рассуждении о причинах, замедляющих ход нашей словесности» (1814) свидетельствует: «Я слышал, как убийц наших детей языком убийц их у нас проклинали с прекрасным произношением; я слышал, как молили Бога о спасении отечества языком врагов Бога и отечества, сохраняя выговор во всем совершенстве!» . К этому стоит добавить, что часть образованных русских не столько проклинала завоевателей, сколько любезничала с ними на французском языке. Свидетельство тому оставила мадам де Сталь: «Я вступила в Россию, когда французская армия прошла уже далеко в русские пределы, а между тем иностранка-путешественница не подвергалась никаким неприятностям и притеснениям: ни я, ни мои спутники не знали ни слова по-русски. Мы говорили на языке врагов, опустошавших страну" . Багратион, смертельно раненный в Бородинском сражении, сказал на смертном одре: «Не добивайте меня французскими словами, я умру и от французской пули» .

Н. И. Кутузов в рассуждении «О причинах благоденствия и величия народов» (1820) также учитывает опыт 1812 года и, развивая мысли Ломоносова, приходит к обобщению: «Иноземцы, дабы господствовать над умами людей, стараются возродить хладнокровие и само пренебрежение к отечественному наречию. Язык заключает в себе всё то, что соединяет человека с обществом <…>. Язык сближает чувства людей, совокупляет понятия воедино <…>. Народы для знаменитости и могущества должны заботиться о господстве языка природного во всех владениях своих, о всегдашнем употреблении его в совершенстве: совершенством языка познается величие народное» . Кутузов считает, что добровольное духовное преклонение перед другим народом-языком – дело опасное и нетерпимое: «Какой народ может быть уверен в благородных намерениях другого народа? Не часто ли одно общество старается на развалинах другого основать свое владычество? Не находим ли мы в истории, что под личиною доброжелателей скрывались враги непримиримые?» .

В том же духе рассуждает и В. К. Кюхельбекер в докладе, прочитанном по-французски перед писателями в Париже (1821): в России заимствованные иностранные слова «до сих пор искажают письменную речь, придают ей нечто от враждебной державы, оскорбляют национальную гордость и являются по справедливости предметом насмешек тех же иностранцев, у которых заимствованы эти варварские выражения» . Любопытно, что будучи немцем по происхождению, но уже совершенно обрусевшим, русским по духу и языку писателем, Кюхельбекер особенно оскорбляется «немецкими словами»: они «совсем недавно вкрались в наш язык и <…> представляют собою совершенно невыносимые варваризмы. Русское ухо никогда не будет в состоянии привыкнуть к этим тевтонским звукам. Мы не теряем надежды, что, в конце концов, правительство примет меры, чтобы больше не оскорблять народного чувства шлагбаумами, ордонанс-гаузами, обер-гофмаршалами и т. п. словами» .

С годами, однако, предупреждения писателей раздавались всё реже и всё туже доходили до слуха читателей. Когда в 1848 году волна мятежей прокатилась по Европе, известный романист М. Н. Загоскин написал рассуждение о «словесном нашествии иноплеменных» . Он постарался, насколько возможно, воскресить угасшую за годы спокойной жизни бдительность соотечественников. Он описал «безобразное полчище тенденций, консеквенций, субстанций, эксплуатаций», в мирное время полонившее русскую землю: «Теперь вы видите, что в нашей словесности действительно есть смуты и усобица; не льется только кровь христианская, не гибнет народ православный, но зато чернила льются рекою, и писчая бумага гибнет целыми стопами» .

Дальнейшая жизнь показала, что писатель тревожился не понапрасну. В 1853 году ведущие западные державы – Англия и Франция – объединились с Турцией в войне против России. И тогда, в 1854 году, уже Ф. И. Тютчев обратился с поэтическим воззванием к народу как соборному олицетворению русского слова:

Теперь тебе не до стихов,

О слово русское, родное!

Созрела жатва, жнец готов,

Настало время неземное…

Ложь воплотилася в булат;

Каким-то Божьим попущеньем

Не целый мир, но целый ад

Тебе грозит ниспроверженьем.

Все богохульные умы,

Все богомерзкие народы

Со дна воздвиглись царства тьмы

Во имя света и свободы!

Тебе они готовят плен,

Тебе пророчат посрамленье, –

Ты – лучших, будущих времен

Глагол, и жизнь, и просвещенье!

О, в этом испытанье строгом,

В последней, в роковой борьбе,

Не измени же ты себе

И оправдайся перед Богом…

Крымская, или Восточная, война 1853 – 1856 годов приключилась на переходе от французского языкового влияния к английскому. В ту пору русское слово, а с ним и русское дело сумели оправдаться перед Богом, не изменив себе. В течение жизни еще одного поколения в высшем образованном слое общества находились пусть немногие, но ярко одаренные люди, которые могли поддерживать общественную бдительность. Так, А. С. Хомяков в статье «К сербам. Послание из Москвы» (1860), обращаясь по сути и к русским, предупреждает против бездумных, по лени душевной совершаемых заимствований иностранных слов: «В таком приливе иноземных звуков <…> заключается прямой и страшный вред, которого последствия трудно исчислить. Начало его есть умственная лень и пренебрежение к своему собственному языку: последствия же его – оскудение самого языка, т. е. самой мысли народной, которая с языком нераздельна, гибельная примесь жизни чужой и часто разрушение самых священных начал народного быта. Дайте какой бы то ни было власти название иноземное, и все внутренние отношения ее к подвластным изменятся и получат иной характер, который не скоро исправится. Назовите святую веру религией, и вы обезобразите само Православие. Так важно, так многозначительно слово человеческое, Богом данная ему сила и печать его разумного величия» .

Однако потом, с течением лет, иностранное языковое влияние только усиливалось. Французское сменилось английским, которое и способствовало распаду державы в 1917 году, ибо было именно в-лиянием, введением в русскую жизнь чуждых ей и даже губительных для нее сущностей (Временное правительство 1917 года состояло из англоманов, вроде Керенского, Милюкова и Набокова). От чрезмерных духовно-языковых примесей возникло очередное смешение или помешательство всей русской жизни. И тогда закономерно наступила «интервенция», во время которой англичане оказались самыми прыткими среди хищников, вонзивших зубы в окраины ослабленной России.

Самый дух английского языка, впитанный поколениями русских, внушает мысль о совпадении блага для англоязычного мира с Благом вообще. Вспомним признание известного русского, а затем, в зрелом возрасте, английского писателя В. Набокова, сына министра-англомана: «В обиходе таких семей как наша была давняя склонность ко всему английскому <…>. Бесконечная череда удобных добротных изделий да всякие ладные вещи для игр, да снедь текли к нам из Английского Магазина на Невском. <…>Эдемский сад мне представлялся британской колонией. Я научился читать по-английски раньше, чем по-русски” (автобиография «Другие берега») . Мать читала ему «английскую сказку перед сном» . Так уже в детстве будущий писатель усвоил, что Англия – это обитель самого божества, ведь «эдемский сад» – всего лишь «британская колония». С этой точки зрения, весь мир, включая Россию, должен почитать за счастье однажды оказаться колонией Англии. Высший удел для человека вроде Набокова – послужить англоязычной мировой державе. Поэтому он, по его признанию, «в 1940 году <…> решил перейти на английский язык», после того, как «в течение пятнадцати с лишком лет <…> писал по-русски», и несмотря на «чудовищные трудности предстоящего перевоплощения» преуспел, хотя при этом с сожалением отмечал «невыносимые недостатки» в некоторых своих английских сочинениях .

Последняя волна английского нашествия, начавшаяся со времен «хрущевской оттепели», подготовила развал Советского Союза. Теперь, на переходе к новому веку и тысячелетию, нам предстоит заново осознать, что на многострадальную землю нашу опять вторгся чужой язык, быть может, самый жестокий и беспощадный. Увы, большинство народа, старательно выучивает глухие английские глаголы, еще не воспринимая их как угрозу, и английский, как некогда татарский, остается для нас «языком неким от стран неведомых», ибо не ведаем мы подлинных устремлений англоязычных народов, не ведаем сокровенной сущности их миропонимания, и даже не подозреваем о месте, отведенном нам в их замыслах. Как простодушные туземцы, увлекаемся пошлыми блестками поверхностных и лукавых рассуждений о «гуманности» и «всечеловечности», как туземцы, желаем западного благосостояния, отупляющего вещественного достатка, «ладных вещей» и «снеди», по выражению В. Набокова.

На глазах у нас, недопонимающих, страна стремительно покрывается паутиной школ «с языковым уклоном», где в ущерб преподаванию родного слова воспитание и образование ведется всё более на языках чужих (преимущественно английском). В нашей стране уже нельзя чего-нибудь приобрести (включая и хлеб насущный), чтобы в глаза, а значит и в душу, не бросились английские слова, а значит и дух. Без знания английского почти невозможно овладение «компьютером» и пользование «мировой паутиной» «интернета» (имена получателей и отправителей, названия страниц и служб в этой сети только английские – без всякой на то необходимости).

В российской глубинке почти незримо (потому что без освещения средствами «массовой информации») действуют «волонтеры» американского «корпуса мира» – молодые люди, которые «бесплатно» преподают английский язык (а значит и строй миропонимания) в глухих деревеньках. Лишь однажды (4 октября 1999 года) «информационная программа» НТВ вскользь сообщила, как «волонтеров» ловили в закрытых для иностранцев местах дальневосточной тайги, – сообщила, естественно, с сочувствием к пойманным и с уважением к их благородному просветительскому труду, задачи которого не ставились под сомнение даже и ловцами из госбезопасности (то есть даже госбезопасность теперь считает, что одно дело – выведывать тайны государства, а другое – воспитывать его граждан в духе, а значит и в скрытом подданстве другого государства). И всё это притом, что американцы с лукавой и самоуверенной насмешливостью назвали своих лазутчиков в духе откровенно военного словоупотребления (также как и другое подразделение из того же наступательного ряда – «армию спасения»).

Примечательно, что со своей стороны сборная (чтобы не сказать неуместное здесь «соборная») англоязычная душа всегда сопротивлялась проникновению русских слов в собственные владения (хотя наш язык в отличие от английского свободен от страсти поглощать и уничтожать иные языки и виды мировосприятия). Английский строй сознания противится соединению с русским как с совершенно чуждым, неудобоваримым для себя и потому опасным, с английской точки зрения, ибо русские, исповедуя по языковой памяти православную любовь и признание равного достоинства всех языков-народов перед лицом Бога, самим естеством своим противятся господству английского языка над всеми другими (как уже тысячелетие противятся они и притязаниям церковной латыни на первенство в христианском мире). В пору послевоенного расцвета Советского Союза в Англии был написан и распространился как некая страшилка по всему Западу роман Э. Бёрджесса «Заводной апельсин» (1962), где хулиганы с неимоверно изуродованными душами, будучи послушными исполнителями извращенной авторской воли, пытаются говорить между собой на русском языке. Тем самым нашему языку и духу в подсознательном восприятии западного обывателя был придан образ свирепой, неистовой, разрушительной и наступающей силы. Впечатление многократно усилилось после того, как в 1971 году режиссер Стенли Кубрик снял по этой книге фильм. Так жрецы современного английского образа жизни воспитывали у своего обывателя устойчивое отвращение ко всему русскому и вносили свой вклад в духовную борьбу языков и народов. И это творилось тогда, когда английский язык начинал свое очередное действительное, а не воображаемое романистами, вторжение в пределы России. Начиналось это нашествие в «хрущевскую оттепель», а горькие плоды его мы пожинаем теперь.

Мы всё еще искренне не понимаем, почему, по какой скрытой и основной причине США и Англия в последнее десятилетие противоестественно разбогатели, а Россия столь же противоестественно иссохла, потеряв в одночасье половину земель и населения (половину нашего русского, русскоговорящего мира, включая сюда и подопечные народы, добровольно признавшие благое для себя покровительство русских). А ведь в это время, подражая Западу, мы стремились именно к мирскому благополучию.

Так что же нам теперь делать с иноязычным нашествием? Попытаться, подобно Набокову, говорить, думать и жить по-английски? Или закрыть пока не поздно все многочисленные школы с английским уклоном и отгородить своих детей от «западного просвещения»? Нет, конечно. Но и дети, и взрослые должны осознать, с чем они имеют дело (одни «образуясь», а другие «образовывая»). Изучение иностранных языков должно совершаться ради взаимополезного общения, а не услужения Западу, ради любви, а не подобострастия, ради очищения, а не дальнейшего засорения родной речи. В глубине души каждый русский должен понимать, что изучает язык, а соответственно и духовное оружие своего возможного врага. И тогда, в тяжкую годину, подобное знание поможет устоять.

А. В. Моторин
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты