Главная  >  Наука   >  Экономика   >  Экономика России


Экономика "виртуальная" или реальная?

11 октября 2007, 64

Веру в "хорошего экономиста" в том виде, в каком она бытует в современном российском обществе, безусловно, можно рассматривать в общем контексте мифологического сознания с его упованиями на чудесное разрешение неразрешимых проблем.

У каждого времени свои мечты и поверья. Прочитавший множество популярных статей и потому стоящий "на уровне современных представлений" отечественный интеллигент верит в "хорошего экономиста". На волне напряженных социальных ожиданий данный персонаж стал бесспорным героем нашего времени, сменив в этой роли и кающихся дворян, и пламенных революционеров, и фрондирующих магнитофонных бардов. Ему, "хорошему экономисту", значительная часть общества готова практически безоговорочно вручить и судьбу страны, и свою собственную судьбу. Вопрос лишь в том, чтобы такой человек наконец пришел и "все наладил".

Веру в "хорошего экономиста" в том виде, в каком она бытует в современном российском обществе, безусловно, можно рассматривать в общем контексте мифологического сознания с его упованиями на чудесное разрешение неразрешимых проблем. Ведь кто такой, в сущности, "хороший экономист"? Это экономист-волшебник, человек, способный совершить чудо (в данном случае -- "экономическое чудо"). Характерно, что с данным образом нередко сопряжена вера в некий уникальный "рецепт", способный разом изменить самую безрадостную ситуацию (примерно в этом ключе после 17 августа в некоторых российских СМИ трактовалась осуществленная Кавалло жесткая привязка аргентинского песо к доллару).

Параллели, которые можно было бы провести в этой связи, слишком прозрачны и очевидны, чтобы на них специально останавливаться. Интереснее рассмотреть данную проблему с точки зрения того, как экономическая мифология выражает себя практически, преломляясь в специфической постановке задач, в выборе целей и приоритетов, в утверждении той или иной модели развития.

В целом из высказываний теоретиков, публицистов, менеджеров, представителей государственных структур, лидеров и идеологов политических партий, живущих в поле экономического мифа и созидающих его своими совокупными усилиями, видно, что "хороший экономист" -- это прежде всего искусный манипулятор, добивающийся "больших" результатов посредством хорошо рассчитанных и скоординированных "точечных" воздействий.

В этом искусственном мире экономист-манипулятор чувствует себя как оператор перед компьютерным дисплеем, на котором он несколькими нажатиями клавишей может вызвать любое изображение. Завораживая публику своими манипуляциями, он и сам незаметно для себя оказывается в мире иллюзий. Об этом не так давно откровенно написал П. Авен, зафиксировавший у "молодых реформаторов" гайдаровского призыва склонность к подмене реального мира игрой в символы, за которой они чувствовали себя всемогущими.

Выход из виртуальной экономики в реальную, преодоление экономического мифа прежде всего предполагает включение в сферу рассмотрения всего контекста хозяйствования. Для разумно воспринимающих действительность экономистов ясно, что этот контекст должен быть расширен по крайней мере "до государства", включая создаваемое последним правовое поле и отношения между различными уровнями государственной власти и управления (центр -- регионы -- местные сообщества). Без такого расширения понять поведение основных экономических субъектов, а стало быть, и реальный режим функционирования хозяйства действительно невозможно. Но вместе с тем следует заметить, что расширение "до государства" обычно понимается как предельное, включающее в себя всю совокупность факторов, необходимых и достаточных для описания как функционирования экономики, так и планирования и прогнозирования ее динамики.

Насколько оправданна такая постановка вопроса? Это зависит от качества цели и временного интервала, в пределах которого данная цель может быть реализована. Механические цели с относительно понятными темпами достижения и программируемыми сроками (сократить бюджетный дефицит на n%, добиться роста ВВП на уровне m% в год, догнать и перегнать США по производству мяса и молока на душу населения и т. п.) действительно вполне удовлетворительно вписываются в расширенный "до государства" институциональный контекст. Привлечения дополнительных, выходящих за его пределы детерминирующих факторов в данном случае, как правило, не требуется, поскольку их влияние на достижение подобных целей сказывается лишь на таких отрезках времени, которые выходят далеко за рамки стандартных плановых периодов (обычно это полтора, максимум -- десять лет).

Однако если бы содержание хозяйствования исчерпывалось постановкой такого рода целей, человечество, наверное, все еще находилось бы на стадии примитивного собирательства. На самом деле хозяйствование есть творчество, и в частности -- создание принципиально новых хозяйственных систем. Принципиально новых в том смысле, что их характеристики и параметры невозможно предсказать заранее, поскольку они выходят за грань привычного (и потому -- "естественного"). Возникновение такого рода систем всегда было результатом цивилизационных мутаций.

Подобной мутацией была, к примеру, античная хозяйственная система, в рамках которой, в отличие от более древних азиатских способов производства, стал развиваться принцип частной собственности. Аналогично следует рассматривать и возникновение западноевропейского капитализма, логика которого в глазах человека традиционного общества выглядит по меньшей мере абсурдной: деньги расходуются не на потребление -- что было бы понятно -- и даже не на образование сокровища, а на производство... самих себя, то есть денег.

Цивилизационные мутации не могут быть выведены из "чисто экономических" факторов. Тем более если они противоречат "нормальным" (в рамках апробированной хозяйственной системы) целям и задачам. Для того чтобы понять их возникновение, необходимо рассматривать хозяйство не как первичную, а как обусловленную сферу деятельности, детерминируемую широким диапазоном социокультурных факторов, выходящих далеко за пределы государства и государственного регулирования. Не случайно для понимания "загадки" капитализма оказалось необходимым обратиться к анализу религии и нравственности.

Эти соображения, заметим в скобках, проливают дополнительный свет на существующие в обществе причинно-следственные связи. В частности, следует обратить внимание на принципиальное своеобразие этих связей, которые не могут быть описаны в рамках классической линейной модели, предполагающей четкое разграничение между причиной и следствием. М. Вебер и В. Зомбарт были правы, указывая на роль духовных факторов в становлении буржуазного способа производства. Но это вовсе не опровергает Маркса, выводившего "идеологическую надстройку" из характера экономических отношений. Что выступает причиной, а что следствием, зависит от выделенного нами для рассмотрения "кусочка" социальной действительности. При изменении масштаба причина и следствие могут меняться местами.

Так, в краткосрочной перспективе (несколько лет) экономические процессы достаточно жестко детерминированы политической ситуацией и законодательством, создающим определенный экономический (и в частности, инвестиционный) климат. При переходе к среднесрочному анализу зависимость обычно приобретает обратный характер: устоявшийся экономический ритм и сложившиеся в экономике комплексы интересов формируют (или деформируют) государство под свои задачи. Однако при дальнейшем расширении временных масштабов до интервалов, сопоставимых с временем существования цивилизаций, вектор причинности снова меняет знак, и способ хозяйственной деятельности вновь приходится рассматривать как производную от некоторой совокупности идеальных факторов ("дух эпохи", "дух народа" и т. п.).

Соответственно, в терминах "экономических механизмов" можно объяснить локальные экономические достижения, рационально описать динамику экономического развития на протяжении нескольких сменяющих друг друга деловых циклов. Но наряду с такого рода вопросами для нас важны и другие. Почему одни страны развиваются, а другие воспроизводят одни и те же модели существования? Почему одни страны лидируют в технологии, культуре, формах социальной организации, а другие, играя, в сущности, по тем же правилам, оказываются аутсайдерами? Чем объясняется смена лидеров, определяющих характер и направление исторического процесса? Что вызывает смещение центров мирового развития? Почему одни страны оказываются впереди других, несмотря на неблагоприятные, казалось бы, стартовые условия?

Все эти вопросы, несомненно, имеют экономическую составляющую, но выводить наблюдаемую нами неравномерность развития из "удачной" или "неудачной" экономической политики -- это примерно то же, что выводить устойчивые характеристики климата из сегодняшней или вчерашней погоды.

В этой связи, возможно, следовало бы провести различие между успехом и восходящей исторической тенденцией. Кризис 1929 года и так называемая "Великая депрессия", несомненно, обозначили и серьезные просчеты американской экономической политики, и несовершенство действовавшего в то время экономического механизма. Однако, каким бы разрушительным ни был кризис, казавшийся современникам своего рода экономическим апокалипсисом, он не переломил устойчивой восходящей тенденции американского общества, которая обозначилась по крайней мере с конца или даже с середины XVIII века. Кризис, затянувшийся на ряд лет и принесший немало человеческих трагедий, миновал, а лидирующая роль Соединенных штатов в мире очень быстро восстановилась и даже укрепилась.

К сожалению, современная экономическая ментальность целиком ориентирована на понятие успех. Динамика же исторических тенденций в рамках доминирующих на сегодня экономических теорий, в сущности говоря, необъяснима. О стратегических факторах процветания, конечно, задумываются, но целостной теории, позволяющей всесторонне осмыслить данную проблему, не существует. Впрочем, анализ такого рода проблем требует теорий "высокого уровня". Возможно, он должен осуществляться в рамках общей теории хозяйства.

С чем же связаны длительные исторические подъемы, приносящие с собой не только увеличение объема богатства, но и качественные (можно даже сказать -- инновационные) преобразования хозяйственных систем? Отвечая на этот вопрос, можно привести множество отдельных экономических и связанных с ними факторов, которые, однако, всякий раз сочетаются совершенно по-разному и могут играть совершенно различную роль. Например, наличие квалифицированной рабочей силы в принципе должно усиливать экономику, а ее нехватка, наоборот, препятствует развитию и процветанию. Однако вопреки этому в Америке начала XIX века крайний дефицит квалифицированных работников стимулировал имевшие эпохальное значение прогрессивные сдвиги в организации производства. В частности, он способствовал формированию новаторской в то время идеи расчленения производственного процесса на простейшие операции и тем положил начало тому, что мы сегодня называем технологией.

Ни феноменология "экономических показателей", ни "меры государственного регулирования" сами по себе не проясняют нам поставленную проблему во всем ее значении. Все эти факторы необходимо соотнести с интегрирующим началом, способным "выстроить" их в конфигурации, к которым приложимо не только понятие механизма, но и категория смысла. Речь должна идти не просто о "работе" или "функционировании", но о некотором типе направленного исторического действия, а значит, и о субъекте этого действия.

Если рассмотреть данный вопрос исторически, становится ясно, что "прорывы" в экономическом развитии -- так же как и долговременная (несколько столетий) восходящая или нисходящая динамика человеческих обществ -- определяются в конечном итоге составом их антропологических субстратов, а также взаимодействием этих субстратов с меняющейся средой обитания (попадая в новое окружение, человеческие группы способны проявлять или даже приобретать новые качества). Данная связь представляется значительно более фундаментальной, чем отношения между экономикой и государством с его разнообразными институциональными структурами и законодательством.

Сегодняшний "продвинутый" экономист если и согласится признать наличие данной связи чисто теоретически, на практике вряд ли вспомнит о ней как о чем-то заслуживающем внимания: ведь он занят не какой-то там "схоластикой", а "действительно серьезными вещами", такими, как ставки рефинансирования, предпринимательские риски, налоговые преференции, портфельные инвестиции и т. д. и т. п.). Господствующая абстракция, определяющая его способ мышления, это абстракция принципиальной однородности человечества. Если принять эту абстракцию, все действительно сводится к "правильной экономической политике", подобно тому как в шахматах, где игроки обладают совершенно идентичным набором фигур, все зависит от индивидуального искусства манипулятора-игрока. Возникает задача на конструирование таких условий, которые стимулировали бы "наилучшее" при данном наборе исходных ресурсов экономическое поведение (наилучшее, естественно, с точки зрения некоторых универсальных стандартов). На этом стоит любой экономист-технократ -- от крайних либералов с их "гомо экономикусами" до плановиков советской школы, пытавшихся ввозить узбекских и таджикских крестьян в российское Нечерноземье с тем, чтобы восполнить образовавшийся здесь дефицит рабочих рук. Стоит -- и остается в плену своей собственной версии технократического мифа, заменяющей жизнь хорошо сконструированной имитацией, вне которой остаются, однако, очень мощные силы, способные в мгновение ока обрушивать прекрасно рассчитанные домики "экономического успеха". Не преодолев этой мифологии, экономическая теория вряд ли когда-нибудь сможет объяснить тектонику социально-экономических сдвигов исторического масштаба, включая, кстати сказать, и моделирование процессов слома функционирующих экономических систем.

Возьмем, к примеру, распад Советского Союза. Да, его экономика была обескровлена непомерными военными расходами и амбициозной гигантоманией "великих проектов". Да, она утратила динамизм и не стимулировала инновационную деятельность, советская экономика приняла форму расширенного воспроизводства дефицита. Но разве из этого следует, что надо разъединиться, порвав все налаженные экономические цепочки и уйдя с освоенных рынков сбыта? С точки зрения "экономической рациональности" это необъяснимо. Зато объяснимо, если мы расширяем контекст хозяйственно-политического анализа, включая в него, в частности, этническую компоненту.

Задолго до того, как Советский Союз стал распадаться политически, он стал распадаться экономически. Но не на уровне связей и зависимостей, фиксируемых формальным экономическим анализом, а на уровне пространственного распределения этносов с различными хозяйственными доминантами. Уже к середине 60-х годов территория страны отчетливо разделяется на две основные зоны -- индустриальной государственной экономики (славянский пояс) и мелкотоварного аграрно-теневого предпринимательства (Северный Кавказ, Закавказье, Средняя Азия). Невидимая и не фиксируемая ни в одном документе граница, которая разделила эти совершенно противоположные по своим интересам и хозяйственным ритмам этноэкономические зоны, и стала 20--30 лет спустя основной линией разлома многонационального союзного государства.

И будущий хозяйственный облик России в наибольшей степени определят не кредиты МВФ, не уровень цен на сырье или экспортные тарифы, а меридиональные миграции населения, резко меняющие баланс национальных хозяйственных типов. В современных условиях в этой связи можно уже говорить об экспансии южных аграрно-криминальных экономик на север с целью освоения "коренной" России как своей хозяйственной территории. Дальнейшее нарастание данной тенденции чревато эрозией российского индустриального комплекса на "человеческом" уровне и утратой социально-психологических предпосылок его восстановления. Если это произойдет, тотальную экономическую деградацию России не остановит никакое улучшение инвестиционного климата.

Не экономика определяет состояние нации, а, наоборот, состояние нации обусловливает тип и динамику экономического развития. Поэтому стратегически продуманная, ориентированная не только на ближние, но и на дальние, в том числе невидимые непосредственно, цели экономическая политика не должна быть направлена лишь на экономику как таковую. Она всегда должна иметь в виду более широкие контексты, и прежде всего состояние и самочувствие нации, включая в эти понятия и духовно-нравственные, и социальные, и демографические аспекты. Ибо следует помнить, что внутреннюю энергию людей, их творческие способности и готовность бороться за свое будущее не заменят никакие капиталовложения.

Необходимым элементом эффективной экономической политики является анализ экономического менталитета нации, характерных для данной социокультурной среды хозяйственных парадигм, ценностных ориентаций и представлений о том, как должна строиться и функционировать система хозяйства. Недооценка этого фактора не только порождает в обществе значительную социально-психологическую напряженность, но и затрудняет постановку и решение реальных проблем, поскольку национальное экономическое сознание в "свернутом" виде несет в себе типологизированную информацию о способностях и склонностях основной массы населения.

На основании данных социологических опросов 1995--1999 годов можно показать, что опыт неудачных либерально-рыночных реформ сделал россиян твердыми сторонниками возвращения государства в экономику. При этом большинство опрашиваемых (87%) являются сторонниками государственной собственности в стратегически важных отраслях народного хозяйства, в особенности таких, как нефтегазовый комплекс, энергетика, металлургия, транспорт. В последнее время заметно возросло число противников свободной купли-продажи земли. Ныне оно превысило 70% населения. В то же время строительство, торговля, сфера услуг, переработка сельхозпродукции, по мнению большинства граждан, могут оставаться в частном секторе. К финансовому сектору отношение у россиян достаточно сложное и не вполне однозначное. С одной стороны, опрошенные обычно не воспринимают его в общем ряду стратегических отраслей и потому необходимость государственного вмешательства в деятельность финансовых учреждений для них не столь очевидна. С другой стороны, после 17 августа доля сторонников национализации коммерческих банков резко возросла и превысила половину населения.

Приведенные данные отнюдь не говорят о стремлении вернуться в прошлое. Несмотря на горький опыт последних лет, россияне в целом не видят альтернативы рыночной экономике. Но экономическая политика, по их мнению, должна быть существенно скорректирована. Эта корректировка легко проецируется на определенную историческую реальность. Нетрудно подметить, что в распределении ответов на вопрос, какие отрасли хозяйства должны приватизироваться, а какие нет, словно в зеркале отражено не что иное, как экономическая модель нэпа. Выглядит она прямо-таки по Ленину: "командные высоты" в руках государства, частный же капитал доминирует в мелком и среднем бизнесе.

Поскольку в экономической модели нэпа были реализованы выношенные в течение веков требования крестьянства, составлявшего почвенный слой русского народа, данное обстоятельство представляется весьма знаменательным. Оно демонстрирует высокую устойчивость национальных архетипов, помимо и без учета которых не могут быть проведены никакие реформы.

Таким образом, рыночная модель для России, согласно мнению самих россиян, -- это госкапитализм. Данная точка зрения ныне возобладала даже среди тех, кто сам по себе симпатизирует свободной рыночной экономике. А число сторонников госкапитализма среди респондентов, придерживающихся социалистических, социал-демократических и государственнических взглядов, превысила 75%.

Стоит заметить, что, говоря о возвращении государства в экономику, россияне отнюдь не склонны абсолютизировать его роль и поддерживают далеко не все инструменты государственного вмешательства. Так, в пользу введения табачной и алкогольной монополии высказались свыше 80% граждан. Но к идее дополнительной эмиссии россияне относятся достаточно прохладно, предпочитая ей установление контроля над ценами.

Вопреки распространенным в либеральной публицистике стереотипам россияне отнюдь не сторонники эгалитаризма. В целом они достаточно лояльны к богатству и богатым, хотя, в отличие от американцев, не воспринимают доход как показатель ценности человека. Кроме того, они твердо убеждены в том, что воздаяние должно осуществляться "по трудовому вкладу". Деятельность, не оставившая после себя некоего отчетливо фиксируемого и общеполезного продукта, за труд не признается. Поэтому и богатство, возникающее из спекулятивной игры или конверсии власти в собственность, в глазах общества выглядит нелегитимным даже в тех случаях, когда при его приобретении закон формально не нарушался.

Труд в российском самосознании сознательно или бессознательно подчинен принципу соборности. Хозяйственные субъекты самостоятельны, действуют по собственному разумению и инициативе (существовавшая ранее административно-командная система имеет не так уж много поклонников, даже среди пенсионеров), но не столько ради самих себя и эгоистически понимаемой выгоды, сколько во имя "общего дела", плоды которого должны стать в той или иной степени доступными для всех и способствовать "улучшению жизни" в целом. Вследствие этого экономическое в сознании россиян не вполне отделено от социального, а понятие экономического успеха связывается не столько с индивидуальной избранностью (характерная идея экономической культуры, выросшей на базе кальвинизма), сколько с коллективными усилиями, с некоторым собирательным "мы".

Организующим и объединяющим это "мы" началом выступает опять-таки государство, которое не только должно давать гарантии занятости (в этом убеждены 85% россиян), но и несет ответственность за получение каждой семьей некоторого прожиточного минимума (хотя большинство россиян не склонно перегружать государство в социальном плане, значительная их часть -- 43% -- все же считает, что государство должно помогать всем без исключения, а не только тем, кто не может позаботиться о себе сам).Самое же главное заключается в том, что государство, по российским понятиям, должно выдвинуть и обосновать некоторую всеобщую цель, принимаемую в качестве национальной идеи. "Просто жить" и "зарабатывать деньги" -- такая установка кажется приемлемой только ничтожному меньшинству россиян (около 2%). Поэтому государство, занятое лишь формальным обеспечением прав и сбором налогов, но не задающее обществу образ будущего, воспринимается им как неполноценное со всеми вытекающими из этого последствиями в плане лояльности.

Эффективную стратегию развития страны невозможно выработать, абстрагируясь от мотивации и особенностей психологического склада населения. Российский менталитет, безусловно, наделен рядом характерных особенностей, идущих, по-видимому, как от распределения в массе населения основных психологических типов (экстравертные -- интравертные, деятельные -- пассивные, склонные к лидерству -- ведомые и т. п.), так и от культурных традиций.

Среди безусловных доминант российского самосознания в первую очередь выделяются смысложизненные установки, имеющие православно-христианские корни. Это, в частности, стремление к спокойной совести и душевной гармонии как основным жизненным целям (около 90% опрошенных), приоритет семейных и дружеских отношений над признанием и успехом (свыше 85%) и ряд других. Стоит сопоставить эти установки с ведущими ценностями американского образа жизни, среди которых на первом месте стоят деньги, а на втором -- путешествия.

Православно-христианское понимание смысла хозяйственной деятельности сформировало тип уравновешенно-деятельного человека, чуждого как муравьиной хлопотливости, так и бесстрастному приятию уже существующего. Такой человек должен трудиться, но трудится он по мере своей внутренней потребности ("настроения"). Механические ритмы его несколько тяготят. Свое призвание он чувствует не столько в приобретении благ лично для себя, сколько в том, чтобы "украшать" жизнь, получая от этого моральное удовлетворение.

Любопытно сопоставить этот идеально-метафизический образ с самооценками, касающимися русского национального характера, полученными в ходе социологических исследований.

Обращает на себя внимание то, что положительные свойства русского человека носят в основном неэкономический характер. Так называемые "деловые качества" (активность, дисциплинированность, аккуратность, трудолюбие) получили у опрошенных в общем и целом средние баллы. Выше среднего оценивается, пожалуй, лишь основательность. Зато по "душевным" качествам (щедрость, приветливость) распределение мнений оказалось явно сдвинутым в сторону "пятерки". Характерна также выделенная многими респондентами жизнерадостность, которую в настоящем контексте можно толковать как умение радоваться немногому.

Это не означает, что, в отличие, скажем, от американцев или китайцев, у русского народа нет необходимых данных для развития современной экономики. Напротив, он обладает рядом чрезвычайно выигрышных для гибкого высокотехнологичного производства качеств -- и прежде всего креативностью (изобретательностью). Однако экономический подъем в такой специфической социокультурной среде не может быть следствием чисто экономической политики и чисто экономических целей. Как это ни парадоксально, но чем больше "реформаторы" зацикливались на экономических показателях как таковых, тем больше шансов они упускали. Экономический подъем в России может начаться только с концентрации русского национального самосознания на какой-то "большой цели". И тогда чисто экономический успех придет как своего рода побочный продукт движения к этой цели.

Андрей Андреев
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты