Главная  >  Экономика   >  Культура хозяйствования   >  Русский капитализм


Старообрядцы и русский капитализм

11 октября 2007, 359

В силу указов Екатерины, раскольники, получив полные гражданские права и свободу богослужения по старым книгам, во множестве добровольно воротились из-за границы, куда толпами уходили во время преследований, вышли из лесов и скитов и явились жителями городов. Из бесполезных для общества и государства тунеядных отшельников и пустынников превратились они в домовитых, оборотливых и богатых торговцев, фабрикантов и ремесленников, придавших новые, свежие силы развитию государственного богатства.

П.И. Мельников (Андрей Печерский)

Зачинщики капитализма?

По мнению некоторых специалистов в области российской экономической истории, самобытная, исконно русская «хозяйственническая идеология» была порождена особой «девиантной» конфессиональной составляющей православной культурной стихии. Речь идет о старообрядчестве. Кое-кто из ученых авторов, придерживается точки зрения, что именно старообрядческая культурно-аксиологическая почва произвела на свет первичный прообраз того самого феномена, который мы сегодня могли бы назвать «духом русского капитализма», и даже отваживается на довольно категоричные и радикальные суждения: «По своим реальным результатам независимо от того, как начинался раскол и как оценивать деятельность и личные качества тех, кто стоял у его истоков, он послужил тем же силам и явился основой тех же процессов, что и реформация с последующими буржуазными революциями на Западе». Из этого следует вывод, что, мол, именно «раскол расчистил путь для продвижения капитализма в России»

Беспочвенны ли подобные утверждения или, напротив, — обоснованны? Можно ли сравнивать старообрядчество с протестантизмом, и, если можно, то в каком смысле? Заключены ли в структуре раскольнической религиозной идеологии какие-либо смысловые конструкты, содержание которых правомерно истолковывать в духе аксиологической легитимации норм и принципов хозяйственно-активистской жизненной стратегии социального субъекта? Действительно ли в структуре этой идеологии содержится особый мотивационный механизм, приводящий в движение «маховик» хозяйственной инициативы социального субъекта?

Первым делом следует признать, что вышеприведенное утверждение, отнюдь не будучи необоснованным, все же явно преувеличенно хотя бы потому, что успех в развитии какой-либо конкретной системы организации хозяйственных отношений на уровне сообщества в целом не может зависеть исключительно от факта распространения особого типа экономической ментальности среди представителей некоей группы населения, составляющей в данном сообществе меньшинство. Старообрядцев в объеме общей численности населения российской империи было «слишком мало», — во всяком случае, явно недостаточно для того, чтобы они своей экономической деятельностью могли результативно влиять на развитие российского народного хозяйства в целом. Старообрядцы, конечно, имели возможность создать особый — «раскольнический» — корпоративный капитализм, но он едва ли превратился бы в контексте последующего исторического развития экономической системы в нечто более значительное. Капитализм этот не был пригоден для того, чтобы сыграть роль исторического прообраза общенациональной модели организации структур экономической жизни, он был «капитализмом отверженных», «капитализмом париев», не обладавшим необходимым потенциалом для превращения в «капитализм большинства». Он был слишком непопулярен среди широких слоев населения, чтобы заражать собственным духом кого-либо еще, кроме своих непосредственных адептов. Убеждение в том, что «раскол расчистил путь для продвижения капитализма в России», выглядит как явное «сгущение красок». Поэтому хозяйственную инициативу старообрядческого сообщества 2 нужно рассматривать (в широком историческом контексте) не иначе как «каплю, бесследно растворявшуюся в море», — «в море» тех самых традиционных форм, которые исполненный духом хозяйственного индифферентизма русский народ использовал для организации структур собственной повседневной экономической практики.

Труд создал...

Но все же «старообрядческий капитализм» как самобытный факт российской экономической истории действительно существовал . Известно, что многие «удачливые» русские коммерсанты, в том числе основатели знаменитых предпринимательских семейных династий, были выходцами из старообрядческой среды. И здесь речь идет не об одних только «русских миллионщиках», не только о Гучковых, Рябушинских, Морозовых и им подобных, но и о сотнях менее известных или вовсе неизвестных старообрядческих семей, представители которых неизменно продолжали (на протяжении целого ряда сменявших друг друга поколений) связывать собственную жизнь с частным предпринимательством. В таких семьях сыновья обычно предпочитали жизненное поприще отцов всем прочим профессиональным занятиям.

В результате возникали семейные капиталы, которые со временем вырастали до весьма внушительных размеров. Зажиточные староверы не только не проматывали богатство, достававшееся им в наследство от отцов, но и стремились приумножить семейное состояние, вкладывая принадлежавшие им свободные материальные средства в дело. Они были расчетливы, предприимчивы и не имели обыкновения «сорить деньгами». Их жизнь отнюдь не была похожа на жизнь «великовозрастных мальчишек», не задумывающихся о завтрашнем дне. Напротив, она гораздо более походила на жизнь добропорядочных и благопристойных, умудренных опытом, зрелых и серьезно относящихся ко всякому делу «отцов семейства». То была жизнь настоящих тружеников. Никто из них не был «баловнем судьбы». Очень многих представителей данного круга можно причислить к тому типу людей, которых американцы называют self made man. Купцы и промышленники, являвшиеся членами старообрядческих общин, слишком хорошо знали цену деньгам, чтобы тратить их «впустую». Им было отлично известно, что богатство — это прежде всего награда за упорный труд. Деньги на дороге не валяются, но всегда добываются кровью и потом конкретных людей. «Кровь» же и «пот» своих отцов коммерсанты-староверы ценили выше всего на свете. В общем, можно сказать, что они относились к материальным богатствам жизни, как и к самой возможности их использования, совсем не так, как к ним относились другие русские люди: и дворяне, и «среднестатистические» представители сообщества российских богачей недворянского происхождения.

Старообрядцы обнаруживали в своем трудовом поведении бoльшую предрасположенность к реализации принципов экономического рационализма. Нормы их хозяйственной активности более соответствовали стандарту рационального экономического поведения, — во всяком случае, если сравнивать эти нормы с теми, которые организовывали и упорядочивали структуры хозяйственной практики широких слоев населения Российской империи. В сфере бизнеса (т.е. в сфере частного хозяйственного предпринимательства) выходцы из старообрядческой среды «находили себя» с большей легкостью, чем это удавалось приверженцам господствующей (никонианской) конфессиональной традиции.

Здесь мы сталкиваемся с реализацией не столько утилитаристской, сколько активистской установки сознания. Работники-староверы в основной своей массе были исключительно трудолюбивы. На фоне повсеместного распространения традиционалистских форм хозяйственного уклада особенности трудовой деятельности членов старообрядческих общин не могли не выделяться.

Рестрикционизм (в самом широком понимании этого явления) всегда был одной из характернейших черт традиции российской экономической культуры. Староверы, напротив, не знали, что такое «работа с прохладцей», они никогда не уклонялись от решения сложных трудовых задач, никогда не «занижали планку» собственных возможностей и не стремились работать «вполсилы». Про предпринимателей-староверов можно сказать, что они были «людьми слова и дела». Ответственность, усердие, усидчивость, деловитость, настойчивость, последовательность и целеустремленность — вот черты, которые характеризовали стилистику трудовой активности представителей этого корпоративного культурного круга.

Но существует ли связь между «капиталистическими наклонностями», обнаруживаемыми в структуре хозяйственной деятельности староверов, и особенностями их религиозного мировоззрения? Могут ли принципы религиозной идеологии старообрядчества — даже при принятии определенных допущений насчет своеобразия трактовки основных ее положений — быть истолкованы в духе франклиновской жизненной этики? Содержатся ли в структуре старообрядческой трудовой морали элементы капиталистического духа?

Кое-какие сведения свидетельствуют о том, что такая связь действительно существует. Так, Г.Д. Гловели пишет: «Доминируя среди русских предпринимателей, оборотистые старообрядцы были ярким примером отмеченного М. Вебером «сочетания виртуозности в сфере капиталистических отношений с самой интенсивной формой набожности»». Кроме того, ссылаясь на мнение известного русского историка Н.И. Костомарова, автор утверждает, что идеология раскольнического движения проповедовала «аскетизм, удалявший от забав, праздности и житейской пустоты, и при такой проповеди раскольник был трудолюбив, деятелен, смышлен и предприимчив в мирских делах».

«Радикальный традиционализм»

Старообрядцы выделялись из основной массы русских людей не только деловыми качествами, но и тем, что относились к своим религиозным обязанностям, т.е. к «специфически духовной» составляющей их жизни, более серьезно, чем большинство рядовых последователей официальной традиции русского православия. Однако являются ли «деловая инициатива и предприимчивость», с одной стороны, и «глубокая религиозность», с другой, независимыми (друг от друга) переменными? Как признается Гловели, он пытался «обобщить некоторые черты сходства в историко-бытовых «констелляциях» протестантизма и русского раскола» 5 . Неужели здесь и вправду можно говорить о каких-то глубоких аналогиях с «протестантской этикой»? Гловели, судя по всему, считает, что такие аналогии имеют под собой реальную почву: если в структуре социального мировосприятия субъекта экономического действия мирно сосуществуют, находясь при этом в состоянии естественного «симбиотического» взаимодействия, содержательный аксиологически значимый компонент «ригористического аскетизма» и подобный ему (в формальном отношении) компонент «рационального мирского активизма», то о «поведенческих последствиях» такого союза можно даже не говорить. Эти последствия, как и сам упомянутый аксиологический симбиоз, достаточно подробно описаны в классической социологической литературе. Если бы такое положение вещей имело место и в нашем случае, то мы могли бы просто-напросто назвать старообрядцев «латентными кальвинистами» и завершить рассуждения лаконичной репликой: «что и требовалось доказать». Но не является ли подобное сравнение старообрядчества с протестантизмом явным упрощением (или, наоборот, усложнением) интересующей нас проблемы? Традиционный наряд старообрядцев

Европейская религиозная реформация ХVI века и русский церковный раскол ХVII века совершались «под разными лозунгами», преследовали различные цели и приводили — по мере практической реализации заложенных в их структуре аксиологических принципов — к различным эмпирически значимым результатам. Протестантская идеология на арене духовной жизни Запада выступала в большинстве случаев как идеология религиозного модернизма. Ей, конечно, вопреки данному ее качеству, иногда приходилось играть роль «хранителя святых устоев»: время от времени она (как и другие направления исторического христианства), вставала на сторону религиозного традиционализма и фундаментализма. И все же возникла она именно как сакрализованное воплощение духа модернизма и прогрессизма. Причем специфически протестантское самосознание никогда не забывало о том, что в недрах этого духа и заключено, собственно, его истинное (специфически протестантское) жизненное кредо. Антитрадиционализм есть «душа» протестантизма; все традиционное в нем — лишь проявление родовых черт всякой институционализированной религиозности.

В старообрядчестве, напротив, заключена идея радикальной и последовательной апологии религиозного традиционализма и фундаментализма. Раскольники превратили «завет отцов» в единственно важный и универсально значимый критерий истинности собственной веры. Их революция была революцией консервативной, их духовный бунт против никонианства можно было бы назвать «восстанием ретроградов», в котором нашли свое практическое выражение отнюдь не реформационные, а реставрационные мотивы и импульсы.

«Прелюбопытнейшую и одновременно чрезвычайно показательную характеристику системы основополагающих социально-доктринальных мотивов старообрядческой идеологии мы находим, например, у Мельникова-Печерского в его «Письмах о расколе»:

«...Впоследствии, когда раскол уже развился, существенными, характеристическими чертами его сделались: безграничное, возведенное на степень догмата, уважение к старине, к преданию, а особенно к внешним религиозным обрядам, стремление подчинить этому преданию все условия гражданского, общественного и семейного быта, неподвижность жизни общественной, отвержение всякого прогресса, холодность ко всем успехам развития народной жизни, нелюбовь ко всему новому, а в особенности к иноземному, и наконец глубокая, ничем непоколебимая вера в святость и непогрешимость всякого внешнего обряда, всякого предания, которые носят на себе печать дониконовской старины и старой народности.

Идеал гражданской жизни, по понятиям раскольников, состоит в той жизни, какая была на Руси в первой половине XVII и в XVI столетии. Благочестивый царь с бородой, молящийся, как Федор Иванович, беспрестанно в церквах и келейно, одетый в парчу и жемчуг, медленно водимый под руки боярами, тоже бородатыми, непьющими треклятого зелья — табаку и т.п. По приказам — брадатые бояре, по городам — благочестивые и бородатые же воеводы, и те, и другие, и третьи строго соблюдают посты, по субботам ходят в баню, по воскресеньям — за крестными ходами, часто ездят по святым обителям на богомолья, отнюдь не дозволяют народу бесовских игр и ристалищ «яже от бога отворят, к бесам же на пагубу приводят», истребляют театры, запрещают танцы, музыку, маскарады, воздвигают гонения на общечеловеческое, истинное просвещение, как на богохульное, святыми отцами не заповеданное и притом еще заморское, и пр. и пр. Суд и расправу они совершают по «Кормчей книге», то есть по градскому закону. Все люди строго исполняют уставы о постах и поклонах, строго соблюдают старые обычаи и вполне подчиняют всю жизнь неподвижному обряду и клерикальному влиянию. Вот идеал политической и общественной жизни по понятиям раскольников».

Раскольники, как и всякие «нормальные» традиционалисты, думали о внутреннем содержании своей веры менее, чем о внешних, ритуалистических формах ее объективации. Они ратовали за сохранение традиционных норм и стандартов обрядоверия — тех самых норм и стандартов, которые, по замыслу Никона, должны были быть приведены в соответствие с их аутентичными греческими прототипами. Реформа Никона не покушалась на незыблемость оснований традиционной православной религиозности, не затрагивала основ «святой веры» русского православного мира. Она была (как в отношении своего замысла, так и в отношении своих результатов) реформой исключительно ортодоксальной. Однако для раскольников незыблемость «веры отцов» представляла более важное духовное достояние, нежели незыблемость «веры во Христа» (точнее, в устойчивости первой они видели внешний индикатор и гарантию устойчивости последней). «Косметическое изменение внешности» учения староверы склонны были рассматривать как проявление злого умысла, имеющего своей целью греховное надругательство над самой его сутью. Именно поэтому они, собственно, и отвергли никонианскую реформу, узрев в ней лишь богохульство и крамолу.

Спор между приверженцами «старого» и «нового» канонов богопочитания, разворачивавшийся в пространстве русской духовной жизни начиная со второй половины ХVII столетия, отличался от того спора, который вели между собой на Западе паписты, с одной стороны, и последователи Лютера, Кальвина и Цвингли, с другой. Разногласия между католиками и протестантами не только многочисленны и разнообразны, но и существенны. Единая аксиоматика христианской веры порой истолковывается адептами данных конфессиональных течений весьма несходным образом. В целом же, общая аксиологическая интенция протестантского мироощущения чрезвычайно сильно отличается от общей аксиологической интенции католического мироощущения.

Какая дорога ведет к храму?

Если сравнить этот спор со спором никонианцев и староверов, то придется признать, что последний является таким спором, про который обычно говорят: «он не стоит и выеденного яйца». Искушенные в вопросах веры старцы спорили в России во второй половине ХVII века не о догматике, не о «стратегии» веры и даже не о ее «тактике». Яблоком раздора явились отнюдь не притязания сторон на различное толкование самой сущности православной традиции христианства; староверов интересовало в этом споре лишь одно — «технологические нюансы» в системе организации культовой практики. Сути вероучения никто не касался. Русский раскол (в отличие от движения Реформации на Западе) не создал никакого принципиально нового религиозного мировоззрения. Русское православие раскололось прежде всего в социальном смысле (хотя последствия этого, как известно, были объективно очень тяжелыми и переживались исключительно болезненно не только русской церковью, но и русским обществом в целом), сохранив, тем не менее, свою целостность в аксиологическом и духовном аспектах. Здание церкви было потрясено, но русское православие не изменило традиционным аксиологическим симпатиям и пристрастиям, не отвернулось от традиционных духовных корней.

Никакой особой «специфически старообрядческой » религиозной этики, которая отличалась бы от жизненной этики традиционного русского православия, в действительности не существует . Староверы всегда чувствовали себя «частью русского народа», дух русской культурной традиции, «замешанный на православных дрожжах», был и их духом. Понятно, что ни о каком мирском активизме, ни о какой «этике профессионального призвания» здесь говорить не приходится. Вера воспитанных в старообрядческой среде предпринимателей «относилась» более или менее равнодушно к их профессиональным занятиям. Не она подвигала их на организацию различных деловых предприятий, не она развивала в структуре их характера известные деловые качества, и не она выступала в роли «путеводной звезды», приводившей их к деловому успеху. Словом, религиозное мирочувствование раскольников и их деловые начинания не были связаны друг с другом непосредственно.

Примечательная деталь: даже те авторы, которые стремятся убедить читателей в том, что старообрядчество и протестантизм принадлежат к числу «культурных явлений одного порядка», порой оговариваются, высказывая важные уточняющие суждения. Так, в уже упоминавшейся статье А. Соболевской говорится следующее: «Претензии на мессианство, индивидуализм, безоглядная погоня за наживой не отличались в России той определенностью, какая была свойственна западному капитализму, и прежде всего потому, что большинство предпринимателей были плоть от плоти своего народа... Другой причиной, обусловившей отличия формировавшегося предпринимательского этоса в России от протестантского Запада, явилось то, что само старообрядчество как религиозное сектантство было все-таки не вновь родившееся учение какой-либо одной новоявленной харизматической личности, а нечто, оставшееся в народе от прошлых времен, своего рода коллективное суеверие, принадлежащее народу исстари и в общем не сильно отличавшееся от новых церковных форм».

Раскольники — в той же мере, в какой и все прочие православные христиане, — относились к хозяйственному предпринимательству как таковому скорее отрицательно, нежели положительно. Антибуржуазность русской православной культурной традиции тесно связана со «специфически эсхатологической» настроенностью духа восточного христианства в целом. Про староверов же в данной связи можно сказать, что они являлись носителями этого радикально-эсхатологического духа в гораздо большей степени, чем другие представители православной части населения Российской империи.

Позиции эсхатологизма в старообрядческой среде усиливались благодаря ряду внешних причин. Подобный эсхатологизм есть порождение двух начал — эндогенного и экзогенного, или, что то же самое, начала собственно религиозного, характеризующего родовые черты православной религиозности как таковой, и начала социального. Апокалиптические пророчества были для староверов не только фантастически-символической мечтой, но и абсолютно реальной перспективой. Апокалиптические настроения возникали в их сознании вполне естественно — как нормальная ментальная рационализация их собственного бедственного социального положения. Русское старообрядческое сообщество вынуждено было действовать и поддерживать жизнеспособность собственных структур, пребывая в обстановке внешнего враждебного окружения. Официально санкционированные гонения превращали жизнь раскольничьих общин в настоящий ад, загоняли ее в ситуацию бесконечного, никогда не прекращающегося стресса.

Благочестивые раскольники верили, что их сообщество является истинной твердыней добродетели, окруженной бескрайним морем дьявольской злонамеренности и богохульства, негасимым светочем, призванным устоять перед натиском темных сил, уже окутавших чуть ли не весь мир беспросветной мглой своих греховных чар. Именно старообрядцы избраны Господом для вечной жизни. Мир же вместе с его «заступниками» — царями и их прислужниками, иерархами новой церкви, безжалостными карателями и блюстителями неправедных законов — проникнут сатанинским духом, на нем лежит печать небесного проклятия.

Староверы знали цену подобного рода заявлениям. История русского раскола — это история великого социального бедствия, великой народной боли, великого народного страдания. Трагическая судьба старообрядческого движения не ограничена исключительно рамками второй половины ХVII–ХVIII вв.; последствия данной трагедии давали о себе знать и в течение всего ХIХ столетия.

Предприниматели-старообрядцы никогда не выступали на сцене российской общественной жизни в роли носителей особого, специфически капиталистического духа. Их профессиональное мировоззрение существенным образом отличалось от профессионального мировоззрения западных «коллег». Достижение делового успеха не превращалось в сознании староверов в абсолютную фетишизированную жизненную ценность. Они не оправдывали существования «волчьих законов» конкурентной борьбы и отнюдь не были склонны рассматривать бизнес как своего рода «интересную игру», придуманную для удовлетворения амбициозных жизненных притязаний и инстинкта тщеславия «сильных мужчин», наделенных от рождения волевым характером. Цинизм жестких и бескомпромиссных правил этой игры отпугивал их, вступая в острый конфликт с альтруистическими установками укорененного в глубинах души морального чувства.

Коммерсанты-староверы, в большинстве своем убежденные коллективисты, никогда не забывали о том, что члены старообрядческих общин вне зависимости от материального благосостояния, которым каждый из них обладает, должны относиться друг к другу как братья. Всякая мастерская, артель, фабрика или любая другая производственная ячейка должна превратиться в один большой дом, в котором будут совместно трудиться члены одного большого «семейства», объединенные заботой об общем деле.

Таким был хозяйственный идеал старообрядчества. Его специфика не очень отличалась от специфики того радикально-антибуржуазного, наивно-коммунистического хозяйственного идеала, который проповедовался представителями русских крестьянских сект, вообще довольно близких старообрядчеству по духу. Мы имеем в виду представителей сообщества, исключительно разнородного в конфессиональном плане, но более или менее однородного в плане духовно-аксиологическом, в который можно включить духоборов, молокан, филипповцев и бегунов, а также последователей менее известных сектантских движений, в частности немоляков, неплательщиков, лучинковцев и еноховцев. Все они так же, как и староверы, ожидали скорого наступления «конца света». Все они разделяли эскапистские и эсхатологические убеждения своих духовных вождей, кумиров и лидеров (пророков-харизматиков и «корпоративных святых»). Как и раскольники, они ненавидели «антихристову» власть царей-самодержцев и связанную с ней неразрывно узами «бесовского договора» власть официальной церкви. Большинство из них организовывали свой хозяйственный быт на началах весьма близких к «коммунистическим» (в предельно широком и идеализированном понимании этого слова). Создавались коммуны, предназначенные для организации не только совместной жизни, но и совместной трудовой деятельности. Адепты некоторых сектантских движений даже полностью отказывались от использования денег в повседневной жизни, обосновывая свою позицию тем, что деньги — это порождение (печать) дьявола.

Не следует забывать также о том, что старообрядческое движение (равно как и все упомянутые сектантские организации) пополнялись главным образом за счет рекрутирования неофитов из среды российского крестьянства — прежде всего беднейших его представителей. Даже те староверы, которых судьба превратила впоследствии в преуспевающих буржуа, никогда не забывали о своем крестьянском прошлом.

Диктатура обстоятельств

Какая сила побуждала этих людей к преодолению инерции традиций хозяйственного индифферентизма, столь глубоко укорененных в недрах коллективного сознания (или даже коллективного «подсознания») русского народа? Речь идет не о свободном выборе жизненного пути, а скорее о естественном повиновении силе социальной необходимости. То был выбор «не от свободы», но «от безысходности ». Социальная действительность просто-напросто заставляла многих староверов становиться на путь служения интересам бизнеса и частного предпринимательства, они занимались активной предпринимательской деятельностью именно потому, что вынуждены были ею заниматься.

Хозяйственный активизм староверов можно рассматривать как стандартизированный «ответ» социальной популяции на стандартизированный «вызов» макросистемы (среды) ее социетального окружения. Старообрядческое сообщество, пребывавшее в течение значительного исторического времени в социально дискриминированном положении, боролось за свое место под солнцем, приспосабливалось по мере своих возможностей к неблагоприятным внешним условиям жизни, используя для этой цели шаблонные, «типовые» средства (типовые в том смысле, что они соответствовали природе и характеру типовой социальной ситуации, их породившей ). Поэтому правомерно говорить о существовании своеобразной шаблонной «стратегии адаптационного поведения», используемой в известных обстоятельствах всякой группой, стремящейся к выживанию в рамках системы по большей части враждебно настроенного по отношению к ней социального окружения.

Если феномен старообрядческого капитализма предстает как частный факт, воплощающий универсальную сущность некоей «социологической закономерности», то спрашивается, как можно сформулировать общий принцип, лежащий в ее основании? М. Вебер в «Протестантской этике» утверждает: «Национальные и религиозные меньшинства, противостоящие в качестве «подчиненных» какой-либо другой «господствующей» группе, обычно — именно потому, что они добровольно или вынужденно отказываются от политического влияния и политической деятельности, — концентрируют все свои усилия в сфере предпринимательства; этим путем наиболее одаренные их представители стремятся удовлетворить свое честолюбие, которое не находит себе применения на государственной службе. Так обстояло дело с поляками в России и Восточной Пруссии, где они, несомненно, шли по пути экономического прогресса (в отличие от поляков Галиции, стоявших у власти), так же — с гугенотами во Франции Людовика ХIV, с нонконформистами и квакерами в Англии и — last not least — с евреями на протяжении двух тысячелетий».

В. Зомбарт высказывается относительно интересующей нас проблемы в том же духе; однако в его рассуждениях звучит и новый мотив. В книге «Буржуа» знаменитый бреславльский профессор пишет: «Исключенные из участия в общественной жизни еретики должны были отдавать всю свою жизненную силу на хозяйство. Оно одно давало им возможность доставить себе то уважаемое положение в обществе, которого государство их лишало. Неизбежно должно было произойти то, что в этом кругу «исключенных» значение обладания деньгами оценивалось выше, чем при прочих равных условиях у других слоев населения, так как для них ведь деньги означали единственный путь к могуществу... С другой стороны, их положение как иноверцев влекло за собой то, что они должны были сильнее развивать свои экономические способности, так как, естественно, для них возможности наживы были затруднены. Только точнейшая добросовестность, только ловчайший учет всего, только полнейшее приспособление к потребностям клиентуры обещало им успех в деле».

Вторая часть приведенной зомбартовской цитаты содержит очень верные по сути своей соображения (правда, нуждающиеся в особом комментарии). Теперь мы уже знаем ответ на вопрос, почему «иноверцы» всех мастей и видов в традиционных обществах, — как правило (хотя и не всегда), — обнаруживали известную склонность к занятиям предпринимательской хозяйственной практикой. Но почему тогда (и это уже, конечно, совсем другой вопрос) деятельность их в данной сфере оказывалась столь успешной? Почему эти гонимые, угнетаемые и притесняемые изгои демонстрировали лучшие результаты в данной области приложения жизненных сил, нежели их «собратья по ремеслу», происходившие из среды полноправных представителей «социально-доминантного большинства»? Такой факт может — во всяком случае, с первого взгляда — показаться удивительным, ведь этим изгоям приходилось преодолевать дискриминирующее их права различие «в стартовых позициях», их шансы на успех в среднем были меньшими, чем у выходцев из иных («более привилегированных») социальных слоев.

Почему фортуна столь часто улыбалась коммерсантам, являвшимся представителями этнических и конфессиональных меньшинств? На этот вопрос, собственно, и дает ответ В. Зомбарт. Мысль его фактически сводится к следующему: всякая группа, находящаяся в зависимости от тех или иных неблагоприятных социальных обстоятельств, пытается приспособиться к ним, — приспособиться настолько, насколько это вообще оказывается возможным и необходимым с точки зрения стремления данной группы к выживанию. Здесь мы имеем дело с частным проявлением действия известного общесоциологического правила: напряженные, потенциально конфликтные отношения с внешним окружением часто выступают в роли значимого фактора, влияющего на процессы формирования, совершенствования и развития адаптационных способностей социальной системы. «Умеренная агрессия среды» выполняет в подобной ситуации позитивную социальную функцию, воспитывая в системе «волю к жизни», бойцовские качества. Преодолеть давление среды можно лишь путем адекватного приспособления к ее требованиям, победить же среду невозможно, так как она слишком сильна и непоколебима в своей устойчивости. Завышенные требования окружения, соответственно, должны порождать сообразующийся с уровнем их притязательности адаптационный ответ со стороны системы.

Пример старообрядцев, активно занимавшихся рациональным хозяйственным предпринимательством, в данном контексте весьма показателен. Коммерсанты-староверы воспитывали в самих себе деловые добродетели, поскольку, не обладая таковыми, были бы обречены на вымирание. Старообрядческое сообщество в течение длительного периода пребывало в состоянии, которое можно без преувеличения определить как «состояние осажденной крепости». История старообрядчества есть история «великого соловецкого сидения», которое продолжалось по меньшей мере два с лишним столетия. Как ни парадоксально, за все это время отношение к староверам со стороны властных структур российского государства не изменялось сколько-нибудь существенным образом. Как известно, особую «душевную теплоту» и «симпатию» по отношению к этим несчастным северным и таежным отшельникам проявляло правительство Императора Николая Павловича. Самые разнообразные запреты, ограничения, репрессивные превентивно-профилактические санкции, иные меры негативной социальной регуляции, которым «несть числа», — все это создавало «особый колорит», особую — «грозовую» — атмосферу жизни русских староверов. Только мобилизация всех и всяческих (внутренних и внешних, психологических и социальных) ресурсов была способна противостоять инерции скатывания старообрядчества в бездну постоянно угрожавшего ему исторического небытия.

Быть «лучше» других, трудоспособнее, предприимчивей других, «быть всегда впереди», обгонять, опережать по всем параметрам своих конкурентов-никониан, завоевывать лидерские позиции во всех доступных сферах приложения собственной деятельностной социальной энергии — именно такие цели ставили перед собой предприниматели-староверы. Причем постановка таких целей не обладала для них никакой культурно значимой (культурно обоснованной и культурно легитимированной) самоценностью; она, напротив, сама выступала лишь в роли средства, направленного на достижение более важной цели — «цели выживания», цели сохранения и поддержания жизни старообрядческого сообщества как такового.

Конкретным примером подобной «экстремальной» стратегии социального существования служит феномен «солидарности капиталов», получивший в свое время предельно широкое распространение в старообрядческой среде. Г.Д. Гловели утверждает, что не в последнюю очередь «деловое превосходство купцов-староверов» обеспечивала «солидарность капиталов, которой не знало старинное русское купечество» 10 . Со всей определенностью высказывался на этот счет и Н.М. Никольский. «Торговые и промышленные успехи старообрядчества — пишет он в своей «Истории русской церкви» — конечно, объяснялись не божиим благословением старой веры, а вполне реальными причинами. Первая заключалась в необыкновенной солидарности старообрядческих бюргеров между собой. Солидарность связывала не только членов одной и той же общины, тут не было ничего удивительного, ибо каждая новая колония должна была завоевывать себе жизнь совокупными усилиями и строилась «миром», устраивала мирское самоуправление. Более того, отдельные общины были связаны такою же солидарностью интересов. Она сказывалась с особенною силою в тех случаях, когда та или иная община терпела катастрофу вследствие репрессий правительства».

Узы неформальной корпоративной солидарности как бы «цементировали» старообрядческое сообщество изнутри; постоянно нависавшая над ним опасность только усиливала их прочность. Отношения обоюдной материальной взаимопомощи в раскольнической внутриконфессиональной среде были распространены чуть ли не повсеместно.

Нетипичное лицо русского капитализма

Феномен старообрядческого капитализма отнюдь не являлся объективированным воплощением каких-либо особых аксиологически окрашенных мотивационных побуждений «старообрядческой души», поэтому предпринимательские наклонности, способности и формы их конкретного жизненного «овеществления» в структуре социально значимой деятельности староверов должны рассматриваться не как априорный факт культурного происхождения, но, напротив, исключительно как «ситуационно обусловленный факт».

Русский капитализм всегда был «эрзац-капитализмом», «капитализмом-пародией», «капитализмом-подделкой» — таковым его создала русская культура, ценности которой едва ли могут быть интерпретированы в духе ментального обоснования «этоса рационального предпринимательства». Утверждение это, на наш взгляд, верно по отношению и к господствовавшей в рамках универсума русской культуры общеправославной духовной традиции, и к ее специфически самобытной «девиантной» модификации (т.е. к старообрядчеству). В структурах социального мировоззрения большинства населения России, как и отдельных (волею судеб вписанных в общий контекст русской жизни) этноконфессиональных меньшинств, не найти такого аксиологического источника, который был бы способен в силу имманентно присущих ему черт репродуцировать «ген капиталистического духа».

С другой стороны, нельзя со всей однозначностью утверждать, что капитализм как особая система организации экономической жизни может существовать «только на Западе и нигде кроме Запада». Конечно, современный капитализм как «исторический прецедент» возник именно на Западе, но из этого вовсе не следует, что такая форма организации хозяйственных отношений не может возникнуть в другом месте земного шара.

В строгом теоретическом смысле понятие «капитализма» представляет собой идеальный тип. Всякий же идеальный тип превращается в реальность лишь при наличии определенных идеально-типических обстоятельств. Сущность последних также может быть выражена в общей форме (не локализованной в пространственно-временном отношении), и в этом смысле она не является исторически уникальной. Древо капиталистического духа как таковое, т.е. рассматриваемое именно как «тип», едва ли можно считать социокультурным «эндемиком». Для его произрастания и плодоношения необходимо наличие вполне определенной среды — особого «культурного климата», особой «культурной почвы». Но для этого пригодны не только культурный климат и культурная почва Запада. «Потенциально приемлемыми» могут оказаться (и оказываются) и другие исторически конкретные социокультурные «среды». Весьма показательным примером служит Япония, точнее, пресловутое «японское чудо», опыт модернизации, напрямую связанный с идеей использования «в модернизационных целях» самобытных традиций японской культуры.

Но Россия — отнюдь не Япония. Здесь иной культурный климат и иная культурная почва. В отличие от основных параметров аксиологических матриц западной и японской культур, они образуют систему культурного окружения, малопригодную для той разновидности «культурной флоры», которую мы назвали «древом капиталистического духа». Русская культура обильно питает своим жизненными соками корни многих произрастающих на ее территории «деревьев», но «древо капиталистического духа» не относится к их числу. «Элитный чернозем духа человеческого» расходуется в «хозяйстве» русской культурной традиции на совершенно иные цели. Упомянутому же «древу» на ниве русской культурной почвы достается лишь «второсортный суглинок». Ну а факт произрастания данного «древа» в недрах этого «суглинка», естественно, предопределяет его незавидную жизненную участь — похожую в некотором смысле на печально известную судьбу «проклятой Небесами бесплодной смоковницы». Жизнь капиталистического духа в российских условиях предстает как «безблагодатная доля смоковницы», и именно так — прибегая к услугам данной метафоры, — можно, на наш взгляд, лучше всего охарактеризовать историческую перспективу, в которой воплощается стремление этого могущественного (в других местах и странах) духа к легитимизации собственного аксиологического статуса «перед лицом суда» русской культурной традиции.

Д.Г. Подвойский
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты