Главная  >  Наука   >  Лингвистика


Записка о преподавании славянского языка совместно с русским

11 октября 2007, 47

Предлагая читателю публикацию редкого документа, мы имели в виду не только культурно-исторические цели. «Записка» И.В. Киреевского читается как весьма актуальная на фоне современного духовного кризиса России, когда вновь, как и полтораста лет назад, «западники» и «славянофилы» темпераментно спорят о будущих путях развития Отчизны.

Из статьи А.В. Гвоздева

«Концепция «цельного духа» И.В. Киреевского и его педагогические взгляды»

«Человек», 1998, N 2

_________________

Предлагая читателю публикацию редкого документа, мы имели в виду не только культурно-исторические цели. «Записка» И.В. Киреевского читается как весьма актуальная на фоне современного духовного кризиса России, когда вновь, как и полтораста лет назад, «западники» и «славянофилы» темпераментно спорят о будущих путях развития Отчизны.

Увы, сегодня «Записка» Киреевского в каком-то смысле еще актуальнее, чем полтора века назад: трагический разрыв с духовным содержанием прежней культуры стал и глубже, и шире, выйдя далеко за пределы одной лишь «образованной части общества», как было во времена Киреевского. И первой жертвой этого разрыва стал русский язык. Усилиями нескольких поколений он превратился в «новояз», на котором уже нельзя выразить многое из того, что с легкостью говорилось еще сто лет назад. Такой деградации на протяжении Нового времени не переживал ни один из европейских языков. Теперь, чтобы вернуть нашему языку хотя бы ту духовную силу, которой он обладал во времена Киреевского (и которую Киреевский считал недостаточной!), потребуются десятилетия и десятилетия напряженной работы. И миссия церковнославянского языка как инструмента этой работы, как последнего «моста» к прошлому и последнего «дома» для еще сохранившихся духовных компонентов нашей культуры — эта миссия сегодня тяжелее и ответственнее, чем во времена Киреевского.

Сегодня последним прибежищем церковнославянского языка остается церковный обиход, Богослужение. И едва ли не самым горьким проявлением уже даже не кризиса нашей культуры, а неспособности интеллигенции этот кризис увидеть и понять, стали призывы вытеснить церковнославянский язык и, отсюда, перевести Богослужение на русский (нынешний русский?) язык, чтобы сделать церковную службу более понятной (читай: более комфортной) для большинства прихожан. Те, кто требует этого, даже не задаются вопросом, способен ли русский язык в его современном уродливом виде вместить всю полноту наработанных веками духовных смыслов и онтологий; не слишком ли он засорен обыденными, профанными значениями, которые не могут не исказить восприятие святоотеческих воззрений о возвышенном; не утеряет ли Богослужение один из важнейших своих инструментов воздействия на душу человека: момент эстетический; и, наконец: где взять должное количество «быстрых разумом Невтонов», способных вполне квалифицированно проделать гигантскую работу «реформирования» всего корпуса богослужебных книг (отдельные опыты такого рода имеются, но свидетельствуют скорее о показательной неудаче)?

Ответ, на наш взгляд, очевиден: лучше нам самим возвыситься до онтологии церковнославянского языка, нежели опустить его пафос до обыденного уровня.

_______________________________________________

Средства, которые выделяет правительство для устройства и содержания уездных училищ, весьма значительны, если счесть все то, чего стоит единовременное устройство училищ вместе с ежегодными суммами, отпускаемыми на их содержание, на жалование чиновникам и пр. и пр., но, однако же, самые точные вычисления сих средств, которые могут быть сделаны цифрами, всегда останутся несравненно ниже самой действительности. Ибо, не говоря уже о других пружинах, одни служебные права и преимущества, присвоенные преподавателям, так велики, что без них едва ли и двойное и даже тройное жалование могло бы доставить училищу тех же людей для той же цели. Сверх того, права, присвоенные ученикам, окончившим курс учения; кроме того, все высшее устройство постоянного надзора за правильным преподаванием, заботы о составлении лучших учебников, и пр. и пр. — одним словом, все эти, так сказать, невесомые силы, — гораздо более всех денежных средств должны увеличивать значение уездных училищ и содействовать к распространению просвещения посреди народонаселения городов наших.

Однако же, эти щедрые средства, употребленные правительством для безмездного распространения образованности, к сожалению, не везде приносят те плоды, какие бы от них следовало ожидать, особенно же в городах, где нравы старины еще не уничтожились. Ибо, там по большей части на 10000 человек жителей едва 50 мальчиков посещают уездные училища, и то почти исключительно один нижний класс, так что оканчивают курс в З-м классе обыкновенно только два или три ученика из всего училища, и, следовательно, можно сказать, что собственно для этих 2-х или З-х мальчиков были употреблены все щедрые способы правительства, и денежные суммы, и служебные права учителей, и права учеников, и заботы о составлении училищных руководств и т.п. А между тем, если мы обратим внимание на дальнейшую судьбу этих двух или трех мальчиков, для образования которых принесено столько жертв и принято столько трудов, то увидим, что обыкновенно они поступают на службу к какому-нибудь откупщику, или определяются приказными в какой-нибудь суд и там разделяют образ жизни, судьбу и нравы своих товарищей; но в торговых занятиях почти решительно никогда не остаются.

Впрочем, из того обстоятельства, что городское население наше мало учится в уездном училище, еще не справедливо было бы заключить, что наше торговое сословие или вообще русский человек, сохранивший старинные православные нравы и обычаи, питал какое-нибудь враждебное чувство против умственной образованности вообще. Напротив, тысячи примеров с очевидностью доказывают, что русский человек не только весьма уважает образованность там, где видит от нее несомненную пользу, но часто даже и там, где один наружный блеск ее ослепляет взоры его. Вообще же, он боится этой обманчивой стороны образованности, и покуда держится старины, то ищет только такого просвещения, о котором бы мог быть уверен, что оно действительно основывалось на его коренных убеждениях веры и вековых обычаях нравственности, и которое в своем развитии не ослабляет, но еще более укрепляет эти религиозные и нравственные утверждения и обычаи. Правда, часто бывает, что в то время как уездное училище со светлыми комнатами и лаковыми полами, со своими образованными чиновниками-преподавателями, со своим безмездным учением, со своими улучшенными методами, стоит почти пустое посреди города, — русский купец, мимо этого блестящего училища, которое предлагает образованность даром, ведет своего сына к полуграмотному дьячку, который учит его за деньги, и к тому же обыкновенно по самой тяжелой методе. Однако же, это происходит не от того, что бы отец боялся образованности для сына; но только потому, что он желает ему такой образованности, которая не только была бы проникнута духом его убеждений, но и в самой форме своей носила бы свидетельство своего духа.

Конечно, сравнивая учение самого грамотного дьячка с учением самого худоустроенного училища (хотя, кажется, в наше время уже нет уездных училищ худоустроенных) — во всяком случае, для самого близорукого отца семейства перевес всех достоинств будет бесспорно на стороне училища, как в отношении к учению, так и в отношении надзора за детьми. Одно только, по-видимому, самое неважное обстоятельство будет составлять исключение, а для отцовского сердца без всякого колебания решит выбор между училищем и дьячком — в пользу дьячка: это обстоятельство заключается в том, что в училище при всех познаниях в науках (не безвыгодных для жизни), при всем катехизическом изучении Закона Божьего (в объеме довольно редком для простолюдинов), мальчик не получит ни привычки, ни, следовательно, охоты к чтению книг церковных; между тем, как от дьячка он, хотя не вынесет никаких знаний, но вынесет именно эту привычку к чтению церковных книг, а вместе с нею и любовь к церковному богослужению. Поэтому один мальчик, выйдя из училища, хотя знает много, но, обыкновенно, скоро забывает все, чему учился; если же займется чтением, то единственно чтением переводных романов; особенно же скоро изглаживается из его памяти именно то, что всего важнее: его познания о Законе Божьем, не поддержанные ни чтением божественных книг, ни привычкою вразумляться в богослужение церковное. Между тем как другой мальчик, не получив в своем ученьи собственно знаний, получил, однако же, средство и потребность к живому приобретению именно тех понятий, которые всего важнее для человека, и которые он приобретает ежедневно более и более, вникая в высший смысл церковного богослужения. Для одного — дверь просвещения закрывалась вместе с дверью его училища, для другого, напротив, только при окончании его ученья раскрылась в высшее училище — Церковь.

Такое различие между двумя плодами двух способов ученья особенно резко и, скажу даже, особенно страшно обнаруживается там, где городское население смешано из православных и раскольников. В таких городах, чем более православные приобретают образованности светской, тем, по несчастью, слабее становятся они в образованности церковной, и тем более преимуществ получают над ними раскольники во всех столкновениях мысленных и нравственных. Потому в таком нравственном порядке, или, правильнее, в таком нравственном беспорядке вещей, православный христианин или делается совершенно равнодушным к вопросам веры, поставляет выгоду и личную страсть единственной пружиной своих действий, несколько раз в день готов дать присягу в правде и во лжи без малейшего зазора совести; или уклоняется в раскол — явно или тайно. Конечно, не те уклоняются в раскол, которые учились в училищах. Но так как они, самые образованные из православных жителей, не приносят никакой подпоры православным убеждениям своих сограждан, то напор раскольничьих толкований действует тем свободнее, чем более воинов церковных похищено, так сказать, односторонностью светского образования.

Из этого не следует, однако же, чтобы образование в науках было противно образованию церковному. Да сохранит нас Бог от такого заблуждения! — Истина истине противиться не может. Но в способе преподавания истин научных может быть какой-нибудь недостаток, который препятствует образованности религиозной.

Не из догматического учения, не из умственных соображений, как у народов протестантских; у нас религиозная образованность может происходить только из образованности церковной. Поэтому привычка к чтению церковных книг и разумление церковного богослужения есть единственное средство к приобретению этой образованности. Знание катехизиса есть, конечно, драгоценный венец всех понятий, почерпнутых христианином из внимания к церковным молитвам и из чтения Свящ. Писания; но в отдельности от чтения Свящ. Писания и от слушания церковного богослужения школьное знание катехизиса, — по крайней мере, бесполезно.

Все познания человеческие в совокупности своей составляют один общий организм, одно, так сказать, тело ума человеческого. Господствующая часть этого тела, голова этого организма, заключается, без сомнения, в религиозных и нравственных убеждениях. На них-то венец кладет система катехизиса. Но катехизис без Церкви, как венец без головы и как система без содержания. Ибо вся сущность религиозного знания заключается не в догмате, не в символе, а в живом сочувствии с духовной жизнью Церкви.

Потому, чтобы уездные училища полнее достигали своей цели, полезно бы было, кажется, особенно в некоторых местностях, чтобы в устройство их взошло более церковного элемента, и именно столько, сколько нужно для того, чтобы ученики могли без труда читать церковные книги и понимали бы, хотя несколько, конструкцию славянской речи.

Это, по-видимому, незначительное, в исполнении весьма легкое, по форме едва заметное, но в сущности весьма важное дополнение в устройстве уездных училищ, может быть, было бы в некоторых местностях и излишнее; но в других, напротив, оно, так сказать, просится, требуется всем характером отношений городского народонаселения к училищу. И между тем, оно может быть произведено без всяких преобразований и изменений, но только тем способом, чтобы должность учителя русского языка позволить занимать не светским учителям, но священникам, и именно в тех городах, где это окажется нужным и возможным, возложить притом на священников сих обязанность занимать детей, кроме русской грамматики, еще и чтением церковно-славянских книг с объяснением особенно непонятных слов и трудных вопросов.

Но так как места сии, священников-учителей русского языка, не должны превышать правами мест священников-законоучителей, но, напротив, должны быть уравнены с ними во всем, и жалование должны они получать одинаковое: потому тот излишек жалования, который останется от суммы, назначенной учителю русской грамматики, должен бы был, кажется, употребиться на приобретение некоторых церковно-славянских книг, необходимых для чтения ученикам.

Между тем, кроме главной вышеизложенной причины, такое изменение в назначении русского учителя могло бы иметь тогда еще и другую (весьма важную) выгоду, именно ту, что при затруднении в избрании достойного учителя, кроме обыкновенных кандидатов, право выбора распространялось бы еще на всех священников города.

И.В. Киреевский «Человек», 1998, N 2
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты