Главная  >  Экономика   >  Культура хозяйствования   >  Философия экономики


Частный капитал глазами русских националистов начала ХХ века

11 октября 2007, 231

Буржуазно-либеральные, по сути, реформы 1861-1874 годов привели к значительной трансформации всей социально-политической структуры, резко изменив соотношение сил между различными российскими элитами.

Буржуазно-либеральные, по сути, реформы 1861-1874 годов привели к значительной трансформации всей социально-политической структуры, резко изменив соотношение сил между различными российскими элитами. На положение ведущей социальной силы начали претендовать представители отечественной буржуазии, чье влияние росло по мере того, как государственная мощь империи все теснее и теснее связывалась с мощью экономической, индустриальной. Особенно ярко это проявилось во время правления Николая II.

Русский национализм начала ХХ века встретил усиление буржуазии с большой тревогой. Лавинообразное распространение в обществе материалистических ценностей во многом исходило именно из буржуазной среды, что заставило их пристальнее вглядеться в природу этого класса "как он есть". Вместо критики абстрактных либералов-западников, вне зависимости от их социально-экономической основы, свойственной консерваторам ХIХ века, приходит осмысление носителя материальной мощи либерализма.

Вызывает удивление, что оно проходило, в большинстве случаев, и вне критики самого либерализма. Высказывания типа: "Весь купец - либерал" (К. Н. Пасхалов) вовсе не так часты, как можно было бы предположить (Правые в 1915 - феврале 1917 г. По перлюстрированным Департаментом полиции письмам. // "Минувшее" - М.-СПб., 1993. - Вып. 14 - С. 169).

Буржуазия рассматривалась националистами начала ХХ века в качестве широкого явления, не замкнутого на отдельной идеологии, но существующего и за ее пределами. Сделать отождествление между буржуазией и либерализмом означало вынести всем предпринимателям своего рода смертный приговор и перейти к левому, коммунистическому радикализму. Это было абсолютно несвойственно правым, сторонникам классового мира, в принципе избегавшим негативных суждений в отношении целых социальных групп.

Для национал-традиционализма крайне характерно четко выраженное стремление к национальному, государственному и имперскому единству. В этом содержится важнейшее проявление специфики патриархального мышления, считающего определенную значимую общность (нацию, страну, общину, семью и т.д.) неким личностным всеединством, как бы охваченную силой отеческого вождизма. Такая общность приобретает, в глазах человека Традиции, вид организма, живого тела, неразложимого на составные части, не сводимого к конгломерату обособленных групп и индивидуумов, связанных правовыми нормами, техникой закона и закономерности.

Подобное видение социальной действительности (так или иначе) требует уважительного отношения ко всем "частям" национально-государственного целого, и очень часто оставляет в стороне некоторую "сверхоригинальность", "отчужденность" одной из них.

Иногда оценки националистов действительно носили радикальный, антибуржуазный и антикапиталистический характер. Так, П.Ф. Булацель клеймил представителей "могущественнейшей буржуазно-капиталистической шайки, которая всеми средствами стремится к власти" (Булацель П. Ф. Введение. // Борьба за правду. - т. 1. - СПб., 1908. - С. 1). Под критические высказывания И. Гофштеттера попали "буржуи всех племен и национальностей, мечтающие о разорении крестьянства" (Гофштеттер И. Запросы земли и государственный строй. - М., 1906. - С. 19). П. Н. Семенов презирал капитал за то, что ему "нет дела до правды и справедливости (Семенов П. Н. Самодержавие как государственный строй. - СПб., 1906. - С. 8).

Но в данных случаях можно констатировать всего лишь оттенок социализма. Очень часто критика буржуазии была только поводом выражения черносотенного этнократизма в социальной области. Понятия "еврей" и "капиталист" здесь сливались в одно, как например, для монархиста А. С. Будиловича открыто заявившего: "...Пора, кажется придти к заключению, что еврейский вопрос не вероисповедный ... и не национальный, а чисто экономический, и что черта оседлости представляет барьер против вторжения не какой-нибудь веры или национальности, а синдиката, имеющего международную организацию и обращенного на экономическую эксплуатацию трудящихся капиталом, христиан кагалом (Алекторов А. Е. Инородцы в России. Современные вопросы. - СПб., 1906. - С. 130). Или как для дубровинской (А. И. Дубровин - основатель Союза русского народа, один из наиболее радикальных черносотенцев) газеты "Гроза", критикующей хлебных торговцев (занятых скупкой и сбытом сырья) - "жидов-капиталистов" ("Гроза". - 6 ноября 1909 года).

Наряду с критикой в адрес буржуа, можно встретить и одобрительные высказывания правых по их поводу. Журнал "Деятель" даже полемизировал с виттевским "Русским государством", допустившим определенные нападки на предпринимателей. "Не является ли такое отношение нашего правительства, -вопрошал коллектив издания, - той таинственной причиной, благодаря которой ... русское правительство, потеряв популярность в русской среде, ищет средств для осуществления своих планов не у русских, а у еврейских капиталистов." И это при том, что ранее журнал обрушился на "ту часть нашего именитого купечества, которая ... в жизни своей слишком часто осуществляет пословицу: а небо поглядывает, а на земле пошаривает." ("Деятель". - Май-июнь 1906 года. - С. 19; Там же. - Январь 1906 года. - С. 4).

Но главное - черносотенцы почти никогда не призывали к резкой активизации государственного вмешательства в экономическую деятельность любых социальных слоев (в том числе и буржуазии).

Л. А. Тихомиров, сохраняя некоторые симпатии к социализму и после отказа от народнических воззрений, так определял свое отношение к этой проблеме: "... Если выбирать из двух зол, то менее вредным было бы полное невмешательство государства (в экономику - А. Е.) нежели вмешательство ошибочное". Согласно ему, хозяйственные процессы имеют внутреннюю логику, позволяющую им, когда надо, протекать и без воздействия внешних сил. Однако, попытка искусственно изменить их неизбежно окончится полным провалом (Тихомиров Л. А. Земля и фабрика . - М., 1902. - С. 4).

В. И. Гурко допускал резкие нападки на казенное хозяйство, считая, что оно менее выгодно, чем частное. Опираясь на труды английского экономиста Пратта, он выделял ряд неизменных черт присущих государственному сектору:

1) сосредоточение управления в одном центре, вдали от реальных процессов,

2) слишком большое количество управленцев,

3) господство непотизма и протекции, согласно уже самому Гурко усиливающихся при представительном строе с его излишним вниманием к групповым интересам,

4) дороговизна и переплата по всем поставкам,

5) личная незаинтересованность персонала казенных предприятий в его доходах, уходящих от конкретных лиц.

"Следовало бы, - заключал Гурко, - всемерно сокращать поле хозяйственной деятельности казны." (Гурко В. И. Наше государственное и народное хозяйство. - СПб., 1909. - С. 139-140, 145).

В том же направлении мыслили и идеологи из журнала "Гражданин", писавшие о протекции, раздутых штатах государственных предприятий, поглощающих огромное количество капиталов, изъятых из производства; о незаинтересованности казенных предприятий в исполнении работы. Они замечали, что контрагенты правительственных учреждений, отлично знакомые с их волокитой в расчетах, делах дороже оценивают свои услуги. Частные предприятия, по убеждению "Гражданина", имеют то преимущество, что лучше организованы, быстрее выполняют хозяйственные операции, подбирают кадры лишь на основе учета личных достоинств ("Гражданин". - 25 апреля 1902 года. - С. 5).

"Прямой путь" доходил до утверждений типа: "Самостоятельная экономическая жизнь у нас убита". По мнению идеологов журнала в России государственное начало явно преобладает над общественным, что весьма четко отражается на бюджетной политике: народный оборот лишь вдвое превышает доходы казначейства. Производительные силы страны захвачены государством, и торговля с промышленностью уже не могут существовать без его поддержки. Это обстоятельство журнал приводил в оправдание русского купечества, которое "потому и переходит на сторону либералов, что сама бюрократия переметывается к ним". Совместными усилиями антинациональных сил и бюрократии устанавливается "порядок и господство денежной и чиновной буржуазии." ("Прямой путь". - Сентябрь 1913 года. - С. 249).

Принципиальный антибюрократизм составлял одну из важнейших особенностей русского националистического движения начала ХХ века. Он был реакцией традиционных слоев российского общества, прежде всего их элит, на западничество бюрократического аппарата, порицаемого правыми за попытку создать "средостение" между царем и "народом", "землей" (патриархальной моделью "гражданского" общества), навязать стране чуждые порядки, ведущие к конституции и торжеству наживы.

Достаточно вспомнить, что первая черносотенная организация "Русское собрание", в начале своей деятельности, показала максимум вольнодумства, естественно, в традиционном понимании. На открытии Харьковского отдела организации (в 1903 г.) звучали похвалы в адрес Герцена, призывы избегать крайностей славянофильства, способствовать примирению с "умеренными" западниками (Праздник русского самосознания. Открытие Харьковского отдела Русского собрания. - Харьков, 1903. - С. 28, 29, 34, 35).

В 190б году Русское собрание объявило себя "непримиримым противником бюрократического строя и неразрывно связанного с ним расхищения самодержавия как недостойными министрами, так и подчиненными им учреждениями и лицами" ("Мирный труд". - Январь 1907 года. - С. 10).

Астраханская народно-монархическая партия благодарила царя за манифест 17 октября 1905 года, после издания которого "русский народ ... освободился из под чиновничьего ярма." ("Деятель". - Май-июнь 1906 года. - С. 57).

А публицисты из "Прямого пути" приписывали правительству желание "примирить две системы", "правящую интеллигенцию" и интеллигенцию партикулярную, по случайности не договорившиеся между собой в 1905-1907 годов ("Прямой путь". - Сентябрь 1913 года. - С. 181-182).

Само собой, Царь отделялся от бюрократизма и полностью противопоставлялся ему.

Усердствовали в критике верхов и деятели Союза русского народа (в основном, дубровинской ориентации). П. Ф. Булацель вообще сомневался в законности царского правительства, идущего по пути реформ (Носков Н. Д. Охранительные и реакционные партии в России. СПб., 1908. с. 23). Представители Митрофано-Георгиевского Союза русского народа (Воронеж) поднимались до вершин патетики, описывая столичную бюрократию: "Люди в футлярах - сказать мало. Люди стены - это будет вернее, каменные мешки. Вот в чем наше горе ... жизнь как всегда полна запросов, исканий, страданий, требует сочувственных откликов, а заправилы ее - люди стены, каменные, высокие, прочные, массивные и ... мертвые к запросам жизни ("Колокол". - 3 октября 1909 года).

"Союзники" столь преуспели в нападках на бюрократию, что это вызывало беспокойство правой газеты "Колокол", которая сама настороженно относилась ко многим чиновникам. По ее разумению, идеологи СРН нападали не на худшую часть чиновничества, а на "служилое сословие вообще", "правительство в целом" ("Колокол". - 3 октября 1909 года).

При наличии такого, столь очевидного, антибюрократизма вряд ли можно говорить о стремлении черной сотни существенно ограничить хозяйственную самостоятельность буржуазии как, впрочем, и любой другой социальной группы. Националисты выступали принципиальными сторонниками свободы хозяйственной деятельности, даже в отношении тревожных "субстратов" российского социума. Традиционализм вовсе не стремится к бюрократизации социально-экономической деятельности, к сворачиванию, хотя бы и неполному, частного сектора. Он всецело ориентирован на "органическое" развитие хозяйства, разумеется, при условии сохранения всех традиционных, патриархальных, "феодальных" основ. Нет никакого повода приписывать правым этатизм - он совершенно расходится с религиозно-общинной ментальностью слоев, привыкших к "естественности" протекающих в обществе процессов, которые должны быть вызваны действительной, жизненной экономической необходимостью, сообщающей им органический характер. Гиперактивное вмешательство государства в экономику неприемлемо, для консерватора, еще и потому, что несколько нарушает "сословность", "кастовость". Прерогативы управления государством относится ко "второму сословию", касте воинов-аристократов, а хозяйственные процессы - суть область социальной компетенции "третьего сословия" (в том числе и буржуа). Резкое нарушение этого разделения (не вызванное действительно важной необходимостью) противоречат традиции.

В данном случае наблюдается недооценка черносотенцами реалий современного общества, требующих значительного усиления государственного вмешательства в связи с усложнением социально-экономической структуры общества.

Кроме того, активизация государственного вмешательства иногда напоминает консерватору попытку прогрессистского ускорения процессов, "задействование" изменчивости мира. Человек же традиции часто ищет в мироздании вечное, неизменное, то есть он занят поисками Бога, присутствующего в мире, как "начало", поддерживающее его бытийность, жизненность. Вместе с тем, присутствие Божественного в мире отнюдь не означает необходимость его неизменности. Напротив, Божественный промысел постоянно ведет мир к преобразованию, материальному и духовному, и вершиной этого преобразования, конечной его точкой должно стать обожение мира, его соединение с Богом. Поэтому попытки замедлить развитие, как таковое, могут привести к своеобразному пантеизму (обожествлению материи) и обезоружить традиционное общество (в первую очередь, его защитников) перед более динамичными общественными системами прогрессизма (капитализмом и коммунизмом).

Монархисты, осознававшие суть аскетического учения Православной Церкви, или выражавшие его как бы подсознательно, в силу традиционного воспитания выступали против фетишизации собственности, включая и частную. В этой оптике частный капитал виделся многим консерваторам как нечто эмпирическое, преходящее, обреченное потерять значение тогда, когда человек покидает посюстороннюю действительность.

Но в земной жизни все зависит от способа использования собственности, богатства, материальных благ. Православная Церковь подчеркнуто жестко выступает против сребролюбия, одной из восьми "неестественных" страстей, составляющих "ядро", центр греховной жизни. (Неестественная страсть - извращенное направление воли (ее "болезнь"), выражающаяся в сильном желании, властвующем над разумом человека, и обусловленная в отличии от т.н. естественных страстей (голода, жажды и т.д.) порочным выбором личности.)

Сребролюбивый человек, по учению Святых Отцов, возлагает всю надежду только на богатство, видит в нем весь смысл существования, в результате чего становится "на одной линии с идолопоклонниками" (св. Феофан Затворник) (Зарин С. М. Аскетизм по православно-христианскому учению. - М., 1996. - С. 269). Некоторые подвижники называют сребролюбие главной, первенствующей страстью, например, св. Григорий Палама (Киприан (Керн), архимандрит. Антропология Св. Григория Паламы. - М., 1996. - С. 409).

Одновременно, Церковь утверждает, что данная страсть выражается во внутреннем отношении к вещественным благам. Сам факт обладания имуществом вовсе не свидетельствует о его укорененности в сердце владельца, который может пользоваться им бесстрастно. Напротив, страсть к богатству часто свойственна и нищему (Зарин С. М. Аскетизм по православно-христианскому учению. - С. 270-271).

Такой взгляд на материальное богатство более или менее присущ большинству русских националистов начала ХХ века, находившихся под мощным влиянием Православия. "Не в собственности и в богатстве как таковых, - объяснял о. Д. П. Лавров - грех, и не в бедности и нищете, как таковых, добродетель, а в том, как те или другие произошли, как люди пользуются первыми и как они относятся ко вторым." (Журнал заседаний 2-го съезда Всероссийского союза землевладельцев. 12-16 февраля 1906 года. - М., 1906. - С. 4). Прот. Иоанн Восторгов говорил об апостольском неприятии исключительно самого неправильного способа использования богатства и собственности.( "Прямой путь". - Сентябрь 1913 года. - С. 249). Митрополит Владимир (Богоявленский), известный своими монархическими взглядами, отрицал порядок жизни, при котором деньги ставятся на первое место и связывал его с извращениями, имеющими место быть во всех сословиях (Владимир (Богоявленский), митрополит Московской и Коломенский. О рабочей вопросе. - М., 1907. - С. 14).

Л. А. Тихомиров принципиально возражал против того, чтобы ставить накопление богатств в центр даже и экономической деятельности. Согласно ему, истинные экономические принципы состоят не в собирании богатства, а в "развитии производительной силы, то есть .... в развитии высоты человека, так как в общей системе национальной производительности огромное значение имеет не только умственная, но и нравственная сила." Опираясь на учение Фр. Листа ("Система национальной политической экономии"), противопоставлявшего "теорию производительных сил" "теории ценностей" (Тихомиров именовал ее "буржуазной") он определял: "Способность создавать богатство выше самого богатства. Оно в виде меновых ценностей отходит на второй план, уступая духовным, нравственным способностям, составляющим "умственный капитал" человека" (Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. - М., 1992. - С. 630-632).

Националисты ставили свое отношение к буржуазии в зависимость от того, как она будет использовать капиталы. Если она постарается поставить в средоточие всего собственную эгоистическую индивидуальность, если предпринимательский активизм станет чем то всепоглощающим, приносящим одни бедствия и страдания, то здесь уже начинается зло. И по мнению многих монархистов современная им буржуазная цивилизация была более склонна ко злу, чем к добру.

Л. А. Тихомиров учил, что болезни общества порождаются неправильным соотношением между основными двумя элементами взаимоотношении действии личностей. Этими элементами он объявлял индивидуализм и коллективизм, обособление личностей и их теснейшее соединение. Согласно ему резкое усиление индивидуализма наблюдается как раз в эпоху злоупотреблений буржуазии, их он находил и в современном ему западном обществе (Тихомиров Л. А. Заслуги и ошибки социализма. - М., 1907. - С. 5, 7, 4). В основном они затрагивали пролетариат, являющийся продуктом западной цивилизации. Говоря о пролетариях, Тихомиров с гневом и возмущением констатировал: "Творческое бессилие европейских идеалов ярко проявилось на этих миллионах человеческих существ, которых современные устроители новых европейских государств умели только погружать в бесправие и нищету, или толкать из революции в революцию." (Тихомиров Л. А. Рабочий вопрос и русские идеалы. - М., 1902. - С. 4).

Националисты даже делали буржуазную цивилизацию, частью которой они, так или иначе считали и отечественных капиталистов, ответственной за появление социализма, представляющего собой, в их системе рассуждения, наиболее опасную и разрушительную силу. Идеологи монархизма были убеждены, что неправильное, эгоистическое использование капитала чревато неадекватной реакцией в виде социалистического радикализма, стремящегося не к исправлению ситуации, а к доведению кризиса до настоящей катастрофы. Получалось, буржуазные злоупотребления создают почву для всесокрушающего революционного переворота, грозящего не только самой буржуазии, но и всем традиционным слоям.

Издателю монархической газеты "Киевлянин" Д. И. Пихно принадлежит следующее интересное сравнение: "Появление социалистов, как жучков и гусениц, свидетельствует о заброшенных и заросших сорными травами полях, на которых кладет свои яички ... жук ..." (Пихно Д. И. В осаде. - Киев. - 1906. - С. 206).

С. Ф. Шарапов настаивал на том, что для обращения человека в социализм необходимо наличие среды, удобной для процветания ненависти: "Нищета, падение земледелия, разорение промышленности, безработица, отсутствие возможности приложить свой труд - все это представляет собой удобную почву, на которой произрастает социализм." (Шарапов С. Ф. Социализм как религия ненависти. М., 1906. - С. 9-10).

В соответствии с концепцией Тихомирова усиление индивидуализма неизбежно порождает мощный коллективистский отпор. Так, коллективизм Платона возник во времена тотальной свободы в Афинах, а социализм Томаса Мора - во времена обезземеливания английского крестьянства (Тихомиров Л. А. Заслуги и ошибки социализма. - С. 7).

Порой национал-консерваторы оппонировали буржуазии не только на арене идейно-политического противостояния, но и с высоких трибун российского представительства. В течение очень долгого времени фракция правых в Государственной Думе настойчиво "пробивала" законопроект о лечении рабочих, встретивший ожесточенное сопротивление октябристов, вставших на сторону работодателей. Монархист Г. Юрский, автор специального исследования о деятельности этой фракции, особенно подчеркивал последнее обстоятельство, прямо указывая на то, что за октябристами стоял крупный капитал (Юрский Г. Правые в Третьей Государственной Думе. - Харьков, 1912. - С. 232).

Однако, были и случаи, когда националисты решительно солидаризировались с частным капиталом, в основном, когда дело касалось противостояния российских и иностранных предпринимателей. В марте 1908 года правые и центр одобрили правительственный законопроект о ликвидации Владивостокского" порто-франко", через который иностранные товары пересекали дальневосточную границу без всякого таможенного обложения. Юрский заметил по этому поводу следующее: "Редко сочувствуя октябристскому тяготению к интересам крупных капиталистов, правые находили, что в данном случае эти интересы вполне совпадают с пользой общегосударственной (Там же. - С. 219).

Разоблачая олигархические тенденции в деятельности буржуазии, ее злоупотребления, русские националисты подходили к самой частнокапиталистической прослойке, если так можно выразиться, иерархически, выделяя ее верхние слои, более всего предрасположенные к нарушению интересов большинства. Этот аспект следует рассмотреть особо.

Русские националисты начала ХХ века претендовали на роль выразителей интересов аграриев, ремесленников и мелких фабрикантов, имеющих сильнейшего конкурента в лице крупного банковско-промышленного капитала. Дореволюционное российское законодательство запрещало любые соглашения промышленников и торговцев, преследующие цель повышения цен на товары. Однако монополистические объединения нашли немало способов легализации своей деятельности и правительство не чинило им особых препятствий. Иногда оно даже само толкало промышленников на создание монополистических союзов.

Их усиление вызывало опасение у национал-консерваторов, видевших в "синдикатах" враждебную антитрадиционную силу. Они пытались настроить против них общественное мнение России, используя для этой цели свои периодические издания.

Критика монополий со стороны националистической прессы была довольно аргументированной. Правые публицисты ясно представляли себе генезис монополистических объединений. Согласно им, он проходил следующим образом (схема правой газеты "Московские ведомости").

Придя на смену жестко регламентированной ремесленной промышленности, предприятия крупного частного капитала стали сражаться друг с другом за обладание рынком. Это конкурентная борьба, на первый взгляд, служила верным средством удержания товарных цен на уровне приемлемом для потребителя. Но с увеличением размеров промышленных предприятий и развитием банков, обеспечивающих промышленность оборотными средствами, конкуренция уступила место соглашению между однородными предприятиями. Вновь появилась регламентация производства и в отличии от предшествующего периода ремесленной промышленности, она была не общественной, а частной, устанавливаемой заинтересованными людьми. Первой формой монополистического соглашения стал синдикат. При синдикатах каждое предприятие, сохраняя за собой индивидуальность и независимость, принимает на себя известные обязательства по сбыту товаров, регулирующих рынок. Регламентация сбыта сделалась постоянной и стали возникать особые организации, ставящие своей целью продажу товаров, производимых участниками синдиката. Такие организации руководили уже и производством товаров, ибо определяли объем выработки и долю каждого участника. Они опасны своим монопольным характером и тем, что управляют рынком по своему усмотрению, не считаясь с интересами потребителя.

Но наиболее совершенную форму монополистического соглашения представляет собой трест, так как входящие в его состав предприятия "совсем обезличиваются и из них образуется новое, грандиозное предприятие монополистического характера", а "прежние предприятия утрачивают всякую самостоятельность и являются лишь отделениями нового" ("Московские ведомости". - 13 марта 1913 года).

Эти представления свидетельствуют о том, что "Московские ведомости" рассматривали монополистический капитал в качестве некой универсалистской силы, стремящейся к ликвидации свободы хозяйственной деятельности и многообразия, присущего социально-экономической жизни традиционного общества.

Националисты критиковали курс монополий на повышение цен. "Московские ведомости" утверждали: "... Практика показывает, что как только возникает синдикат или трест, то в этой области промышленности немедленно наблюдается повышение цен." ("Московские ведомости". - 15 октября 1915 года).

Об этом писал и националист В. Крупенский. Отмечая, что "теперь нет, пожалуй, ни одной отрасли производства и торговли, особенно предметами массового потребления и сырьевыми продуктами, где бы не существовало синдикального соглашения с целью удержания цен на безупречном уровне", он разоблачает истинные намерения монополий. В соответствии с его рассуждениями, деятельность монополий носила безобидный характер лишь на первых порах, до ликвидации конкурентов путем временного снижения цен. Потом начинается "несуразное повышение цен", так как монополии стали безраздельными хозяевами в одной какой либо отрасли и, пользуясь своим положением облагают потребителя все новыми и новыми налогами ("Московские ведомости". - 26 ноября 1913 года).

Правый публицист С. Бельский заявлял, что синдикаты безмерно обогащают прекрасно спевшуюся кучку дельцов и капиталистов. Он делал печальный вывод: "Дело дошло до того, что трудно указать хотя бы на один предмет широкого, массового потребления, который не был бы обложен чудовищным налогом в пользу явных и тайных промышленных и банковских организаций" ("Московские ведомости". - 3 октября 1915 года).

Порой националисты рисовали почти апокалипсические картины вредительской деятельности монополий. Так, "Московские ведомости" в 1916 году восклицали: "Кругом идет вакханалия наживы - промышленные акулы, начиная от мелкого лавочника до блестящего дельца, уже не удовлетворяются барышом сто на сто: разгул жадности толкает на ... новые взвинчивание цен, и с этой целью сотни тысяч пудов товара припрятываются куда попало или "забываются"" ("Московские ведомости". - 15 октября 1915 года).

Националисты обращали внимание на то, что монополистические организации действуют, главным образом, в сфере производства полуобработанной продукции, идущей в дальнейшее производство. "Поэтому, -утверждали "Московские ведомости", - синдикаты обременяют не только потребителя, но и дальнейшие производства, пользующиеся их продуктами." ("Московские ведомости". - 13 марта 1913 года).

Националисты приводили в пример неоднократные случаи резкого повышения цен в результате деятельности монополий. Так, один из ведущих деятелей Постоянного совета Объединенного дворянства Х. Н. Сергеев делился с делегатами 9-го съезда уполномоченных дворянских обществ (1913 год) следующими наблюдениями: "Я укажу на яркий пример: бывшей осенью, - в самый разгар ликвидации урожая, вдруг не хватило угля, не потому чтобы действительно, угля не было, а потому, что известная организация "Продуголь" ... монополизировала это дело и взвинтила цены тогда, когда это ей угодно было. То же самое явление теперь назревает в области нефти ... и еще многих производств." (Труды девятого съезда уполномоченных дворянских обществ 39 губерний. 3-9 марта 1913 года. - СПб. 1913. - С. 241).

Таким образом, монополии приобретали в глазах националистов облик асоциальной силы, возвышающейся над общей массой производителей и потребителей, чуждой их хозяйственным интересам и препятствующей их свободной реализации.

Они критиковали синдикаты не только за повышение цен, но и делали их ответственными за возникновение застойных тенденций в экономике.

В. Крупенский утверждал, что следствием синдикальных соглашений является "застой в области производства, неподвижность техники, создающиеся отсутствием конкуренции, монопольным положением синдикатов." ("Московские ведомости". - 26 ноября 1913 года).

Зло, приносимое монополиями, виделось националистам и в их отказе от использования земельных богатств. "Московские ведомости" положительно писали о действиях монополий по разработке природных богатств, но отмечали - в России они еще ничего не сделали "в смысле использования производительных сил земли" и хотят при этом "выжать из населения побольше средств при помощи синдикатского треста." ("Московские ведомости". - 13 марта 1913 года).

Особую тревогу у националистов вызывало стремление крупного капитала к контролю над политической властью в стране. Они были сторонниками надклассового самодержавно-монархического государства, выступающего в роли общенационального арбитра. Поэтому возвышение буржуазной олигархии не могло их устроить. Оно вело к трансформации русского царства в буржуазное демократическое государство.

Правые четко проводили соединительную линию между конституционализмом и плутократией, властью капитала, которую навязывает буржуазия, в случае попустительства ее олигархическим поползновениям. Они кивали на Запад, представлявшийся им образцом подобного синтеза. П. Н. Семенов писал о сверхвласти капитала, о видимых признаках "таких форм ужасающего деспотизма этой власти, каких еще не было в истории эволюции человеческого рабства." (Семенов П. Н. Самодержавие как государственный строй. - СПб., 1906. - С. 7). С ним вполне согласуется мнение И. Гофштеттера утверждавшего: "Законодательство капиталистических стран направлено к охранению интересов богатой и сытой части общества." Он возмущался тем, что в САСШ законы разрешали фермеру безнаказанно убить человека, подошедшего к ферме менее, чем за сто шагов, а безбилетных людей могли сталкивать прямо с поезда. Не меньшее возмущение вызывала у Гофштеттера и буржуазная Франция, законодательство которой предписывало сажать в тюрьму рабочего, не нашедшего применения своему труду в течении трех месяцев (Гофштеттер И. Запросы земли и государственный строй. - М., 1906. С. 6).

А. П. Липранди указывал на главную силу западных плутократий: "В Соединенных Штатах Америки парламент находится фактически в руках нескольких крупных капиталистов ... наживших свои миллионы при помощи трестов...". Все население страдает от них, возникло мощное антимонополистическое движение, о главе которого стал сам президент Рузвельт, но все напрасно: представительная система, парламент, находится в "руках синдикатчиков и они полновластно вершат судьбы страны от имени "народа"" (Липранди А. П. Нужен ли России парламентаризм? - Харьков, 1910. - С. 71).

Господство крупного капитала грозило, по мнению монархистов, и России. Единственным спасением от него они считали неограниченную монархию , православное, самодержавное государство.

Царь-Самодержец, не зависящий от денег, прессы, борьбы за власть, концентрирующий в своих руках политическую и военную мощь огромной Российской империи, выглядел в их глазах надежнейшим гарантом сохранения патриархального строя, основанного на консенсусе всех социальных групп, мирно (в смысле классового мира) сосуществующих только при наличии высшего, полностью суверенного арбитража. Именно потому на Западе, капиталисты, желающие "держать в своих руках безземельных рабочих и с большим успехом наживать деньги, свергли путем мятежа стеснявшую их власть королей..." ( националист М. Родной) (Родной М. Смута и русский народ. - Б.м. - С. 5).

До той же поры, пока есть в России власть самодержца, можно сдерживать олигархические тенденции, не ущемляя экономических интересов буржуазии. С. Ф. Шарапов писал, что самодержавное государство не отнимает у капитала ничего, кроме власти и инструментов ее достижения (Шарапов С. Ф. Экономика в самодержавном государстве // Экономика русской цивилизации. - М., 1995. - С. 241).

Монополии рассматривались многими националистами как оптимальная организационная форма для тайной или явной узурпации власти. Правые были склонны к конспирологическому видению мира и любое направление, практикующее хоть какие-нибудь тайные методы для защиты своих негосударственных, групповых интересов неизбежно связывалось ими с секретными обществами.

Неудивительно, что С. Бельский считал монополии своего рода средневековыми тайными обществами, созданными по типу масонских лож. "Это, - писал он, - новые "ордена" и масонские ложи, двери которых плотно закрыты для непосвященных." "Главным орудием этих могущественных организаций служит золото, но они великолепно пользуются услугами подконтрольных им учреждений и людей." ("Московские ведомости". - 3 октября 1915 года).

"Московские ведомости" обвиняли промышленников в том, что они "претендуют на руководящую роль в государстве и готовы потребовать всей полноты власти". "У них повсюду есть своя агентура и ученые профессора, способные научно обосновать пользу монополистических соглашений для России. Более того, даже самоуправление все больше и больше опутывается их сетями." ("Московские ведомости". - 15 октября 1915 года).

Шквал критики был обрушен на банки, которые они считали своеобразными монополиями. "Московские ведомости", откликаясь на создание в 1916 году совета съездов банков, включившего в свой состав представителей наиболее крупных акционерных банков объявляли: "Объединение банков, несомненно представляет собой синдикат, который, прежде всего, старается использовать ... выгоды материального положения." Они уверяли, что главное внимание объединившихся банков будет сосредоточено на расширении ссудной и складочной операций, "доставляющих громадные выгоды, ввиду чрезвычайного повышения цен на все предметы потребления." Они обвиняли банки в задержке товаров на собственных складах с целью взвинчивания цен. "Ведь крайне заманчиво, - догадывались "Московские ведомости", - приобрести товар, продержать его три-четыре недели на складе и продать по двойной цене. Практика показала, что те товары, в которых наиболее нуждается население, оказываются именно на складах банков, без содействия которых было бы невозможно задерживать сбыт, вызывать недостаток и таким образом повышать цены." Газета опасалась, что объединение банков еще более усилит спекулятивный натиск на российских потребителей, ибо "вместо разрозненных действий отдельных учреждений кредита, начнется общее наступление их при совместной поддержке друг друга." ("Московские ведомости". - 29 июня 1916 года).

Большое возмущение националистов вызывали банковские операции с процентными бумагами. Они предсказывали значительное усиление этих операций в результате объединения банков. Причем, если раньше между ними все таки существовала некоторая конкуренция, облегчавшая пользование их услугами по организации новых предприятий и по размещению процентных бумаг, а также сдерживала, до некоторой степени произвол банков опасениями отлива клиентов в другие учреждения кредита, согласившиеся на более льготные условия; то "теперь образование синдиката устранит конкуренцию и клиенты будут приписаны к банкам вроде крепостных" ("Московские ведомости". - 16 июля 1916 года).

Банки, как и монополии, страшили националистов своей непредсказуемостью и неподконтрольностью.

Например, С. Бельскому они представлялись "колоссальными резервуарами накопленной народной энергии." Он сравнивал их с "водонапорными и распределительными бассейнами, которые инженеры-гидротехники устраивают в системе оросительных каналов." По желанию банковских механиков это золото может течь как в одну, так и в другую сторону, выполнять как полезную, так и вредную работу, как разрушать, так и созидать. Бельский продолжал сравнение и говорил, что "тут возможны подземные течения, которые могут вызвать в конце концов, обвалы и катастрофы, поражающие своей внезапностью и кажущимся противоречием с общим экономическим благополучием поверхности." ("Московские ведомости". - 3 октября 1915 года).

Надо отметить, что националисты не только критиковали монополии и банки, но и предлагали конкретные меры по ликвидации их отрицательного воздействия. При этом они понимали бессмысленность запрета на их деятельность.

Так, "Московские ведомости" вынуждены были признать: "...Синдикаты находятся в глубокой органической связи с современным хозяйством." Поэтому запрет только способствует усилению секретности в их деятельности, а это несет большой ущерб народному хозяйству." ("Московские ведомости". -15 октября 1915 года).

Националисты настаивали на тщательной регламентации хозяйственных операций синдикатов и жестком контроле за их функционированием. По их мнению, все действия синдиката должны происходить под наблюдением правительства, которому надо представить право регулирования цен (Там же).

Чрезвычайно интересен проект В. Крупенского, выступавшего за экономическое уничтожение монополий при помощи возврата к свободной конкуренции. Для этого необходимо изменение тарифных и таможенных условий. Он был убежден, что если нет возможности создавать конкуренцию развитием соответствующего производства, то данному производству надо облегчить выход на рынок изменением провозных тарифов ("Московские ведомости." - 26 ноября 1913 года).

Весьма жесткими можно назвать требования, принятые на совещании монархистов, которое прошло 21-23 ноября 1915 года в Петрограде. Они сводились к тому, чтобы:

1) запретить банкам (под страхом уголовного преследования) давать ссуды под товар свыше 50% от реальной стоимости и намеренно преувеличивать оценку закладываемого товара,

2) отменить предоставление банками в общие собрания акционеров какие-либо акции кроме действительно принятых самими банками,

3) расширить право реквизиции и секвестра на товары, заложенные в банках,

4) установить правительственную таксу на предметы жизненной необходимости,

5) ввести уголовную ответственность за умышленное сокрытие или задержку товаров первой необходимости (Совещание монархистов 21-23 ноября 1915 года. Постановления и краткий отчет. - М., 1915. - С. 3).

Первоначально, может сложиться впечатление, что антимонополистическая и антибанковская кампания, развернутая националистами, опровергает тезис об их приверженности принципу свободы хозяйственной деятельности. Однако, это было бы верным лишь в том случае, если бы они пытались подменить диктат крупного капитала диктатом бюрократического аппарата ("советская модель"). Примерно на такой точке зрения стоит С. А. Степанов: "Противоречивость позиции крайне правых заключалась в том, что они намеревались обуздать монополию капитала посредством монополии государства." (Степанов С. А. Черная сотня в России. - М., 1992. - С. 12-13). В подтверждение этой позиции им не приводится фактически никакой фактуры. Между тем, уже один факт требования усилить конкурентоспособность всех звеньев промышленной сети за счет ограничения монополистической регламентации, свидетельствует об обратном. Монархисты действительно хотели ущемить интересы крупного капитала, но не с целью укрепить госсектор (отношение к которому, как мы убедились выше было довольно скептическим), а с целью усилить позиции всех немонополистических хозяйственных структур.

Иногда свободы средней и мелкой промышленности защищались монархистами на практике. Так, они провалили в 3?й Государственной Думе законопроект о создании своего рода синдиката в мукомольном деле. Новые правила о съездах мукомолов грозили сконцентрировать мучные запасы в руках нескольких крупных предприятий. Организация мукомолов предполагалась принудительной, постановления съездов -обязательными (Националисты в Третьей Государственной Думе. - СПб., 1912. - С. 277).

Русское националистическое движение начала ХХ века получило поддержку части немонополистической буржуазии, которую привлекло сочетание в нем нескольких идейных позиций: антимонополизм, протекционизм, стремление к политической и социальной стабильности. Широко распространена была практика их прямого участия в политическом противоборстве.

В начале 1905 года промышленники и торговцы среднего калибра (главным образом из Костромского и Ивано-Вознесенского округов) предоставили правительству докладную записку ультраконсервативного содержания в ответ на либеральную записку московских промышленников (Левицкий В. Правые партии //Общественное движение в России в начале ХХ века. - СПб., 1914. - т. 3. Кн. 5. - С. 349).

Многие представители средней и мелкой буржуазии сыграли значительную роль в деятельности монархических структур. Вдова и наследница богатого книгоиздателя Е. А. Полубояринова исполняла обязанности товарища председателя и казначея Дубровинского Союза русского народа (По материалам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. - М., 1928. - С. 38). Предприниматели (среднее звено) Е. А.Голубев и С. А. Оборин входили в Главный совет единого СРН (Непролетарские партии России. Урок истории. М., 1984. - С. 111). На Урале активное участие в черносотенном движении приняли - золотопромышленники В. О. Козинцев (Екатеринбург) и В. Н. Шайдуров, домовладелец Свинников (Екатеринбург), торговец С. Д. Смирнов (Пермь) (Страницы истории Урала. - Пермь, 1993. - Вып. 1. - С. 7).

Степень открытой поддержки, оказываемой немонополистической буржуазией правому движению не всегда соответствовала их реальным симпатиям.

Порой многие буржуа просто опасались противоречить финансовому капиталу, настроенному против самодержавия и его защитников. Например, уфимские купцы, симпатизирующие СРН, жертвовали на него тайно и не посещали его собраний, объясняя свою позицию политикой банков, не учитывающих векселя и рушащих дело предпринимателей, входящих в Союз. Вятские монархисты открыто предупреждали, что поддерживать их опасно, ибо либерально настроенные члены банковских учетных комитетов и думские гласные намерены закрыть кредит правым предпринимателям (Нарский И. В. Революционеры "справа": черносотенцы на Урале (Материалы к исследованию "русскости"). - Екатеринбург, 1994. - С. 38).

Русская национал-консервативная мысль начала ХХ века была антибуржуазной лишь постольку, поскольку сама буржуазия не вмешалась в рамки традиционного, патриархального общества. Правильнее характеризовать эту мысль как антикапиталистическую, подчеркнув, что капитализм виделся монархистам как переподчинение всех звеньев общественно-государственного устройства новым, банковско-монополистическим структурам.

В целом же частный капитал соответствовал той модели исторического сосуществования, которую консерваторы предлагали России. Однако история показала, что он так и не захотел вписаться в реалии старой, православно-монархической России. Осознание этого пришло ко многим монархистам после революции, и им оставалось только, подобно, Н. Е. Маркову осмыслять и анализировать события прошлого: "Банкиры, промышленные тузы, купеческие миллионщики, знатные самодуры отсыпали миллионы рублей в карманы злейших врагов монархии и России." (Марков Н. Е. Войны темных сил. // "Кубань". - Март-апрель 1993 года. - С. 58).

Следует признать нерешительность и непоследовательность националистов в отношении крупного капитала. Буржуазная олигархия, банковско-монополистическая верхушка всегда являлась злейшим врагом традиционной цивилизации, стремящимся к свержению монархии и устранению полноценной аристократии - это убедительно демонстрирует весь ход исторического развития - в нашей стране и за рубежом. Именно верхи российской буржуазии, либеральные, по преимуществу, подготовили (через различные земгоры и военно-промышленные комитеты, а также посредством либерального лобби) политическое ослабление русского самодержавия, окончившееся дворцовым переворотом 1917 года. Указанные качества дореволюционного русского национализма (во многом сохраненные националистами наших дней) явились следствием капитализации России, осуществляемой с 60-х гг. XIX века. Влияние буржуазной среды не могло не коснуться отечественного консерватизма, антикапиталистического, по своей природе. Очевидно, что отсутствие радикально-антикапиталистической программы в значительной степени ослабило русский традиционализм, ослабило его перед лицом главного противника - российской и мировой плутократии.

Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты