Главная  >  Война   >  Проекты Фонда   >  Стяг   >  Военное Родолюбие


Той суровой осенью.

11 октября 2007, 9

На Берлин…

На Берлин…

- Справа по курсу – ракета!- прозвучал в шлемофоне голос стрелка-радиста Пети Бекешева.

Суханов уже и сам заметил впереди внизу ярко-зеленый шлейф предупредительной ракеты. Самолет строго придерживался курса, и это угрожающее предупреждение с земли было по меньшей мере странным.

- Нервничают братцы-зенитчики,- сказал сидящий рядом Толик Рогов.

- Такая у них работа отозвался снизу Иван Корнеевич.,- Это тебе не вторым пилотом лететь.

- Или в штурманской кабине прохлаждаться,- огрызнулся Толик.

- Петя, ответь, приказал Суханов стрелку-радисту.

Выстрелов за гулом моторов не было слышно, но через мгновение, обгоняя машину, словно показывая ей путь, мелькнули огненные дуги ответныхракет. На земле, видимо, успокоились.

Через некоторое время Петя доложил:

- Товарищ командир, Девятый вызывает.

- Мальчики, дышите носом, -сказал Толик, - сейчас «сам» говорить будет.

- Кончай трепаться,- оборвал его Суханов. Петя, включи... Девятый... Девятый... Я Седьмой... Прием...

Вначале в шлемофон ворвался треск разрядов, а потом послышался далекий девичий голос: «Говорите, товарищ генерал»,- и тотчас же наушниках рявкнул густой бас генерала Кривенко:

- Семерка, что у вас произошло?

- Все в порядке- ответил Суханов.- На первом этаже решили перестраховаться.

- Вот привычка - валить все на других сказал Кривенко.- А сам, поди, от курса отклонился.

- Никак нет.

- У нас опять гости. Понял?

- Понял.

- Вот и мотай на ус. Все. Желаю удачи.

В шлемофоне снова затрещало, потом стихло.

- Москву бомбят, - сказал Суханов, хотя его разговор с Кривенко слышали все и всем было понятно, какие «гости» пожаловали в столицу.

- Каждую ночь налетают,- скрипнул зубами Толик

- А чего им не летать невесело усмехнулся Иван Корнеевич.- Базируются в каких-то двухстах километрах отсюда. Полчаса лета.

- Прекратить разговоры, - приказал Суханов. Внимание! Подходим к линии фронта.

Каждый раз, когда самолет приближался к линии фронта, он испытывал, хотя не признавался в этом даже самому себе, чувство глухой тревоги о себе и даже не о летящих с ним товарищах думал он в эти минуты. Как ни странно, но непосредственно над линией фронта им ничто не угрожало: зенитные установки противника, как правило, молчали, а если и открывали огонь, то на удивление неуверенно. Почему? Он много раз задавал себе этот вопрос. Как-то Толик Рогов сказал, что все объясняется просто: гитлеровцы сейчас не допускают даже мысли, что над их позициями может появиться советский тяжелый бомбардировщик, настолько они привыкли к воздушной безопасности. Сейчас он подумал, что Толик отчасти прав. Посты воздушного наблюдения фашистов, должно быть, и в самом деле принимали их машину за свою. Самолет, на котором они летели, резко отличался от всех известных машин такого класса. Это была экспериментальная машина, сконструированная еще в конце сорокового года. Суханов отлично знал всю ее подноготную, так как сам испытывал и ее, и все предыдущие варианты. Машина, при всей громоздкости, имела ряд неоспоримых достоинств: была мощна и надежна, брала солидную бомбовую нагрузку. Приговор производственников огорчил Суханова: его первая крестница не дала потомства. Зато следующий самолет, который ему довелось испытывать и который по своим летно-техническим данным значительно отличался от машин типа Семерки, не вызвал возражений технологов, и без особых проволочек они пустили его в производство, И в том, что перед самой войной с заводских конвейеров сошли первые советские бомбардировщики дальнего действия, была немалая заслуга и его, Александра Суханова. Он гордился этим, пожалуй, не меньше, чем двадцатью тремя сбитыми в Испании и Монголии самолетами.

Слева внизу причудливое свечение выхватило из темноты огромное пятно леса, тянувшееся чуть ли не до самого горизонта. Узкой извилистой лентой сверкнула река. С высоты четырех тысяч метров и лес, и река казались ненастоящими, приглаженными и очень мирными. И Суханов, и Толик, и Иван Корнеевич напряженно всматривались в этот кажущийся покой. Однако спрятавшийся в обширном лесном массиве фронт ничем не выдавал себя. Только один раз где-то далеко в стороне — там, где была граница неяркого ночного свечения и темноты, небо резанули лучи двух прожекторов, А еще через некоторое, время Суханов увидел в лесу ленту дороги и на ней маленькие, едва заметные точки. Точки ползли на восток. Вернее, на юго-восток.

— Внизу слева мотомехколонна противника,— раздался в наушниках голос Ивана Корнеевича. Ему через увеличитель бомбового прицела было видно лучше, чем Суханову.

Минут пять летели молча. Потом Петя Бекешев, который первый раз отправлялся с ними на задание и чувствовал себя неуверенно, робко сказал:

— Справа, кажется, населенный пункт. Суханов считал, что словами беде не поможешь. Он/не раз; без колебаний бросался наперерез огню вражеских истребителей, принимая на себя удар, который предназначался товарищу, и товарищи не раз в самые критические минуты приходили ему на помощь. Но все они делали это молча, а если и говорили, точнее, кричали по недавно появившимся в самолетах рациям слова ободрения, то набор их был довольно однообразен, вроде: «Держись, Леша! Прикрываю!» или «Володя, уходи под меня! Прикрою!» Боевые летчики — они, как никто другой, знали, что такое беда, и если она нависала над одним из них, то остальные делали все, что в человеческих силах, чтобы помочь товарищу, будь то в воздухе или на земле. Делать-то они делали, а вот говорить об этом не любили.

— Под нами Днепр,— доложил Иван Корнеевич.— Подходим к Смоленску.

Суханов перевел сектор газа, увеличивая обороты моторов, кивнул Толику.

— Полезли выше.

Гул моторов перешел в завывающий рев — машина набирала высоту. Стрелка альтиметра доползала до пяти тысяч метров.

— Кислород?— неуверенно спросил Толик.

— Перебьешься,— отрезал Суханов и выровнял машину.

— Мне-то что,— пожал плечами Толик.— На пяти тысячах я и без маски могу. А вот Бекешеву в первый раз будет туговато.

— Петя, как ты там?— спросил Суханов.

— Нормально, товарищ командир,— с хриплым присвистом прозвучало в наушниках.

— Врешь, Дыши реже и глубже. Кислород еще понадобится. Короче, привыкай.

- Есть привыкать.

...В виски гулко била кровь, перед глазами рябило, во рту появился неприятный солоноватый привкус. Пожалуй, хватит экономить кислород.

— Экипажу надеть маски! Штурману уточнить местонахождение!

— Минут через двадцать должны пройти над Неманом,— не громко, словно извиняясь за неточность, доложил Иван Корнеевич.

Но какая ночью точность: ориентироваться можно разве что по тускло сверкающим в темноте лентам больших рек, а они не так часто встречаются. За Неманом надо снизиться — там гитлеровцы настолько обнаглели, что даже светомаскировки не соблюдают; там легче будет... Легче? Да, ориентироваться легче. Но легко ли смотреть на самоуверенное свечение фар ползущих по минскому шоссе «бюсингманов», вызывающе яркие огни взлетно-посадочных полос вражеских аэродромов, неровное пляшущее пламя догорающих деревень? Легко видеть в отблесках этих зловещих огней истерзанную, поруганную, залитую кровью землю родной Белоруссии?..

— Товарищ командир, радиограмма от Девятого,— доложил Петя Бекешев.

— Давай,— сказал Суханов, отрываясь от своих мыслей.

— «На подступах к цели ухудшилась метеорологическая обстановка. Сплошная облачность. Возможен туман. Строго придерживайтесь курса».

Суханов мысленно выругался. «Строго придерживайтесь курса». Это ночью-то, в условиях сплошной облачности! Ну да ладно, поглядим, какие там метеорологические страсти разыгрались. Пока видимость удовлетворительная. Неплохо бы поспать. Полчаса ему вполне хватило бы...

— Анатолий, бери управление. Я вздремну. В три сорок разбудишь. Но если что — буди немедленно.

— Понятно.

...Он проснулся сам — стоило чихнуть одному из четырех моторов. Несколько мгновений Суханов еще полулежал в пилотском кресле, прислушиваясь к прерывистому завыванию правого крайнего двигателя, потом выпрямился, строго посмотрел на Толика. Тот, придерживая одной рукой штурвал, другой переводил сектор газа. Мотор чихнул еще раз и, словно обретя второе дыхание, мерно загудел в унисон со своими собратьями. Толик почувствовал на себе взгляд, оглянулся.

— Подвесные баки приказали кланяться,— сказал он.— Может, сбросим кому-нибудь на голову?

Суханов посмотрел на часы—подвесные бензобаки честно отработали свое. Интересно, где же обещанная синоптиками облачность? Луна светит вовсю, Это и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что с самолета видны наземные ориентиры, а плохо — потому что самолет тоже виден. И если час назад это его не очень беспокоило, то теперь, когда они вошли в зону действия ПВО противника, безоблачное, освещенное полной луной небо было нежелательным фоном. Надо снова лезть вверх, и на этот раз до самого предела.

— Впереди по курсу—облачный фронт,— доложил Иван Корнеевич.

— Уточнить местонахождение.

— Прошли квадрат ноль два тридцать восемь.

— Справа сзади истребители противника! — перебив штурмана, крикнул Петя Бекешев.

Начинается. Надо было раньше набирать высоту. Хорошо еще, что облака неподалеку.

— Толик, форсаж! Сбросить подвесные баки! Машина вздрогнула, моторы оглушительно взревели, увеличивая скорость.

— Головной истребитель сигналит прожектором,— доложил Петя.— Открыть огонь?

Суханов невольно усмехнулся. Даже эти хваленые асы из центрального округа ПВО принимают их машину за свою...

Облака уже совсем близко.

— Огонь не открывать!

За бронестеклом кабины сплошной мрак. Не поймешь, где небо, где земля. Правда, время от времени темнота приоткрывает свои шторы, пропуская мерцающий свет звезд, но внизу по-прежнему клубится блекло-серая гуща облаков. На этот раз синоптики не ошиблись: многоярусная облачность протянулась на сотни километров. Сейчас главное — вести машину, что называется, по струнке: держать неизменными скорость, высоту, направление. Это не так-то просто — сильный ветер сносит самолет влево: как будто кто-то притаился в темноте и все время толкает его в правый борт. Не очень-то приятное впечатление. Хоть бы встретилось какое-нибудь «окно». Последний сверенный с картой наземный ориентир был замечен тридцать пять минут назад. Теперь одна надежда — на Ивана Корнеееича. Только бы не сбился, не запутался в расчетах. Слов нет — он опытный, толковый штурман. Другого такого днем с огнем не сыщешь. И все же в этой сумасшедшей облачности любой может потерять ориентировку...

— Четыре часа пятьдесят две минуты. Мы над целью,— прозвучал в шлемофоне спокойный, пожалуй, слишком спокойный голос штурмана.— Под нами Берлин.

И хотя Суханов усомнился в такой почти фантастической точности штурманского расчета — земли по-прежнему не было видно,— но нервы напряглись, словно по ним ударил ток. И снова, как в прошлый и позапрошлый, и позапозапрошлый раз, сердце захлестнула горячая волна...

Месяц назад, провожая их в первый необычный полет, генерал Кривенко сказал, что бомбовые удары по фашистской столице, нанесенные советским бомбардировщиком сейчас, когда гитлеровцы рвутся к Москве, будут иметь огромный политико-моральный резонанс. Однако, несмотря на то, что с той поры они уже трижды бомбили промышленные и военные объекты Берлина, о рейдах сухановского экипажа пока знали только немногие высшие командиры. А гитлеровцы, судя по перехваченным сообщениям, каждый раз принимали сухановскую Семерку за английский бомбардировщик. Так что оставалось только гадать, что подразумевал Кривенко под политико-моральным резонансом рейдов. Впрочем, Суханов не ломал над этим голову.

Стрелка альтиметра неудержимо падала. Четыре тысячи... три тысячи пятьсот... Три тысячи метров. Снижаясь, он делал уже третий круг, но приближение земли показывали только приборы — облака словно и не думали расступаться...

Еще один круг. За бортом — все та же кромешная мгла. Не исключено, что штурман ошибся, и они сейчас кружат не над Берлином, а над каким-нибудь вальдом или фельдом километрах этак в тридцати севернее или южнее цели. Сначала дали «добро» на вылет, а потом, когда он был уже над Польшей, уточнили: ухудшилась метеорологическая обстановка. Сидят где-то за две тысячи километров отсюда и радуются своей оперативности. А ты, как слепой щенок, ползай в этом нагромождении облаков. Впрочем, надо быть справедливым — синоптикам тоже несладко: они ведь не получают сведений не только с Берлинской, но даже и с Минской метеостанции...

Надо принимать решение. Проще простого положиться на доклад штурмана и сыпануть бомбы вниз —если Берлин действительно под ними, промашки не будет. Но бомбы могут угодить в жилые кварталы, школы, больницы... Они бомбят наши города не глядя? Но ведь они — фашисты. Нет, он не будет бомбить вслепую!..

Остается пробить облачность. Однако одно дело быть уверенным, что цель под тобой, свалиться вниз как снег на голову, а другое—выскочить где-то в стороне, где тебя, как миленького, сразу же засекут и будут клевать со всех сторон. Вся внезапность, разумеется, пойдет насмарку, а ты в лучшем случае будешь вертеться в противозенитном маневре, как медведь, наскочивший на пчелиный рой. И если тебе очень повезет и ты все-таки прорвешься к цели, то вряд ли потом у тебя останется хоть один шанс на возвращение. И все же сейчас нужно-пробивать облака, потому что нет иного выхода: еще полчаса такого вот кружения, и уже не хватит бензина на обратную дорогу...

Две тысячи пятьсот метров. Зона барража аэростатов воздушного заграждения. Сейчас можно запросто врезаться в одну из этих чудовищных сосисок. Даже моргнуть не успеешь... Две тысячи сто. Моторов и тех не видно. Машина снижается по пологой спирали. Облака могут расступиться каждую секунду... Тысяча восемьсот метров. Внизу справа будто светлеет. Но что за тень?... Нога до отказа выжимает педаль. Машина сваливается на крыло. Тень проносится совсем рядом. И снова темнота, хоть глаз выколи. Нет, он не намерен вертеться в кубле аэростатов.

— Толик, пробиваем облака!

Машина ныряет вниз, и тотчас же на плечи наваливается, вдавливает в кресло страшная тяжесть... Тысяча двести... Тысяча сто. Тысяча метров. Тяжесть давит уже на грудь, виски, острая боль сверлит уши... Девятьсот метров. Машина стремительно несется к земле... Облака... Облака и ночь. Словно падаешь в бездонный колодец, до отказа наполненный непроглядной темнотой. Становится трудно дышать. Возможно, машина уже пробила облака, но ничего не видно, потому что сейчас ночь... Восемьсот метров. Тяжесть становится невыносимой. Надо выравнивать машину: Семерка не пикирующий бомбардировщик, на критических режимах шутить с ней опасно. Но ведь по-прежнему ничего не видно...

Семьсот метров. Где же нижняя кромка этой облачной бездны? Терпение, терпение, Суханов!..

Пятьсот метров. Еще несколько секунд, и уже не выровнять многотонную машину...

— Вижу землю!!!

Надо было очень хотеть увидеть эту несущуюся навстречу землю, чтобы разглядеть ее в едва разведенной облачным свечением ночной темноте...

Четыреста метров.

— Толик, держи!

Мышцы напряжены до предела. Перед глазами плывут мерцающие круги. Кажется, еще мгновение, и что-то надорвется, лопнет в тебе. А штурвал ни с места! В шлемофоне слышно, как скрипит зубами Толик. Или это скрипит, ломается в его ручищах заклинивший штурвал?.. Но вот тяжесть перемещается с груди на живот, потом на ноги, в ушах стихает боль. Бешеный рев моторов меняет тональность, и тело сразу обретает необыкновенную легкость. Суханов кричит Толику: «Молодчина, старик!», но тут же обрывает крик. Впереди, справа и слева по курсу, вздымается гигантский частокол прожекторных лучей.

Вначале он ничего не видит, кроме этого частокола, и только когда далеко в стороне неосторожный прожекторист роняет широкий прыгающий луч на водонапорную башню и разбросанные кубики домов, Суханов разворачивает машину, краем глаза заметив, что стрелка альтиметра стоит у двухсотметровой черты. Он еще успевает подумать, что произошло самое худшее — вышли прямо на зенитный барьер, опоясывающий город; что сейчас единственный выход — прижать машину еще больше к земле и что этот выход вместе с тем не решает вопроса, потому что на бреющем полете не сбросишь бомбы. Но потом он уже ни о чем не думает — вокруг начинается такая свистопляска, о которой даже много времени спустя никто из экипажа Семерки не сможет толком рассказать.

В памяти Суханова осталось лихорадочное метание прожекторных лучей, надсадный рев моторов и фонтаны, фонтаны, фонтаны, сотни, тысячи фонтанов ослепляющего зенитного огня. Тяжелая машина увертывалась, подпрыгивала, бросалась вниз, взмывала вверх, падала на крыло—в общем, выделывала такие пируэты, одно воспоминание о которых холодило спину. Он сам не знает, как пробился тогда через этот ад. Конечно, многое решили его выдержка, боевой опыт, которого ему не занимать, и мгновенная реакция на опасность — еще в училище ее называли сухановской. Но и повезло тоже здорово. Они с ходу прорвались к железнодорожной станции, курс на которую дал Иван Корнеевич. На бреющем полете, чумея от бешеной пляски огня, он не отыскал бы этой станции, если бы не Иван Корнеевич. Первые же фугаски, которые они сбросили с подскока — в последний момент Суханов набрал минимально допустимую для бомбометания высоту,— угодили в стоящие на главном пути цистерны, и станция чуть ли не до выходных стрелок озарилась бушующим пламенем. На путях кроме уже горящего эшелона стояло немало составов с тяжелыми и легкими орудиями, танками, автомашинами. Но Суханов направил самолет не на эти составы, а вслед уходящему в темноту перегона товарняку: очень уж были подозрительны бегущие от огня закамуфлированные вагоны. А когда машина догнала поезд, он сказал в шлемофон:

— Петя, за твою знакомую из Гжатска!

И хотя эти слова были обращены к стрелку-радисту, штурман воспринял их как приказ: самолет вздрогнул, освобождаясь от двухсоткилограммовых фугасок. А еще через мгновение волна чудовищного взрыва подбросила машину. Удар был такой силы, что Суханов вылетел из кресла. Бомбардировщик, потеряв управление, судорожно задергался, а потом вдруг, задрав хвост, как-то боком пошел к земле.

— Толик, держи!!—крикнул Суханов, скатываясь к люку штурманской кабины.

Толик, каким-то чудом удержавшийся на месте, перехватил управление. Потом была тупая боль в виске, запрыгало кресло, в которое Суханов взобрался только с третьей попытки. Толик, укротив машину, прижал ее к крышам домов. По ним хлестнули из крупнокалиберных пулеметов, и Суханов, вырвав у Толика штурвал, горкой набрал высоту. Их атаковали истребители, и Иван Корнеевич с Петей огнем своих «бээсов» отогнали одного, но другой прошил Семерку очередью, искалечил левый элерон и вывел из строя рацию, Суханов почувствовал, как из-под шлема, огибая плотно прижатые к лицу защитные очки, побежала и скатилась за ухом щекочущая струйка. Наконец они нырнули в облака — те самые обложные облака, которые еще недавно кляли на чем свет стоит. Облака спасли их, но они поняли это не сразу. Прошло еще добрых полчаса, прежде чем Суханов сказал:

— Анатолий, перевяжи мне голову.

— Что с вами, Александр Степанович?— раздались в наушниках голоса Ивана Корнеевича и Пети.

— Пустяки — поцарапало,— ответил Суханов, морщась от боли.

— Я поведу машину,— предложил Толик, туго завязывая бинт,

— Обойдешься,— отрезал Суханов и натянул поверх бинта разорванный пулей шлем. Толик пожал плечами, сел на свое место.

— Считайте, хлопцы, что мы родились второй раз,— сказал Иван Корнеевич.

— А как долбанули!—восторженно воскликнул Толик.— Так долбануть удается раз в жизни, да и то не всем. Это же надо уметь так вот с ходу накрыть эшелон с боеприпасами. Я уже не говорю о цистернах, которые тоже неплохо рвались. Нет, мальчики, несмотря на нашу скромность, надо признать, что так, как мы сегодня врезали, им мало кто врезал.

— Реляция составлена,— сказал Иван Корнеевич.— Вертите дырки для орденов.

— Дырок сколько угодно,— сострил Петя Бекешев.— Мне «мессер» всю кабину продырявил. А через хвостовое оперение свободно душ можно пускать,

— Вот-вот,— пробурчал Суханов.—Машина на честном слове держится. За пять часов полета от хвоста одни ошметки останутся. Это в лучшем случае, если по дороге нам не наделают отверстий в других местах.

Но он был уверен, что они дотянут. Уж на кого на кого, а на свою Семерку и ее экипаж он мог положиться, С таким Толиком Роговым, с таким Иваном Корнеевичем он дотянул бы и на одном крыле.

Вновь на истребителе.

Москва оставалась в стороне, но ее было хорошо видно: бескрайнее море домов, залитое лучами заходящего солнца, а над ним то тут, то там — серые колбаски аэростатов. В одном квартале поднимались густые столбы дыма. Вероятно, горели склады — жилые дома так не горят. С юго-запада надвигалась очередная армада «юнкерсов».

У Суханова кольнуло сердце. Он только теперь до конца понял всю горечь и гордость трубицынских слов: «На нашей совести — Москва»...

Истребители шли тремя ярусами: в верхнем и нижнем «миги», посредине — И-16. Такое построение Суханов видел впервые: ни наши, ни немецкие истребители до сих пор не применяли ярусного строя. Суханов шел ведущим в паре с молодым летчиком-старшиной, с которым едва успел переброситься десятком слов перед вылетом и который поначалу не внушал ему особого доверия. Но сейчас, оглядываясь назад, Суханов с удовлетворением отметил, что старшина умело придерживается установленной дистанции и высоты. Позвеньевая разбивка на ведущих и ведомых тоже была новшеством, но уже повсеместно внедрявшимся.

Суханов, давно не летавший в группах, вначале чувствовал себя скованным — на него «давил» верхний ярус «мигов», да и горизонт просматривался плохо — мешали идущие впереди машины. Но он был опытным летчиком, и вскоре скованность прошла, уступив место особому чувству строя. В бою это чувство особенно ценно. Оно зиждется на вере идущих рядом товарищей, с которыми ты составляешь единое целое, даже когда дело доходит до боя и строй, казалось бы, рассыпается, взламывая и разрывая вражеские порядки. И побеждает тот, кому не изменяет чувство строя, потому что оно является также чувством цели, чувством взаимовыручки и даже самопожертвования во имя общей, а не своей личной победы.

Поблекшее, но все еще слепящее вечернее солнце било прямо в глаза, заставляло щуриться. Идущие на Москву немецкие бомбардировщики были в более выгодном положении: солнце находилось у них за спиной. Но вот ведущий группы истребителей дал команду повернуть на северо-запад, и солнце, скользнув под правое крыло, ушло в сторону. Вначале Суханов не понял маневра, но потом сообразил, что Трубицын, возглавлявший группу, умышленно принял несколько севернее, чтоб затем при встрече с идущим со стороны солнца противником атаковать его не в лоб, а с фланга, оставляя слепящее светило сбоку.

Наверстывая потерянное при маневре время, «миги» увеличили скорость, вырвались вперед, быстро превратились в темные исчезающие вдали точки. В шлемофоне раздался голос наводящего с земли наблюдателя — это тоже было новшество,— и сводная эскадрилья И-16 начала набирать высоту, еще не видя противника, но уже зная, где он...

Они подоспели вовремя. Нижний ярус «мигов» уже расколол строй «юнкерсов», и немецкие бомбардировщики неуклюже метались, пытаясь увильнуть от наседавших на них краснозвездных истребителей, беспорядочно паля из всего бортового оружия и сбрасывая бомбы куда попало — в основном на желтеющее внизу невспаханное поле и окаймляющий его низкорослый лесок. «Миги», идущие в верхнем ярусе, сковали боем большую группу Ме-109. У «мессершмиттов» было преимущество в скорости даже перед «мигами», ко их связывали свои же бомбардировщики. Уже вовсю крутилась боевая карусель. Оставляя за собой густой черный шлейф, сквозь который пробивались языки пламени, пошли к земле два «юнкерса» и «мессер». Закувыркался один из «мигов» с отбитым крылом, а другой задымил и стал терять высоту. Суханов услышал в наушниках голос Трубицына:

— «Ишачки», подключайтесь к «мессерам», уводите их на вертикали... Джамсаранов, слева от тебя два «юнкерса». Поворачивай их, поворачивай! Жечь их будешь потом, а сейчас поворачивай, сбивай с курса. У тебя за спиной Москва!

И почти тотчас же внизу под собой Суханов увидел «мессершмитт», наседавший на хвост «мигу». Рука инстинктивно отжала штурвал от себя.

- Гриша, идем в атаку!— крикнул он, зная только, что ведомого зовут Гришей, но вовсе не уверенный в том, что тот сумеет повторить сложную фигуру — полупетлю с поворотом в нижней точке на сто восемьдесят градусов,— только так можно было настичь уже проскользнувший внизу «мессер». Оглядываться и проверять, идет ли следом ведомый, было некогда, и Суханов, сделав иммельман, точно вышел в хвост «мессершмитту». Немецкий летчик был слишком увлечен погоней и до последнего мгновения так и не заметил Суханова, потому что тот свалил его первой же очередью. Суханов еще успел увидеть, как падает сбитый им самолет— двадцать четвертый на его счету, но тут же насторожился, услышав голос ведомого—не отстал парень:

— Одиннадцатый, одиннадцатый! Сзади подстраиваются два «мессера». Они пока ниже нас. Разворачиваемся?

— Не успеем. Пошли на карусель!

Это было единственно правильное решение, потому что тягаться в скорости с «мессершмиттами», а тем более разворачиваться они не могли — гитлеровцы просто расстреляли бы их, как мишени. И Суханов со своим ведомым стали вертеть карусель — каскад фигур высшего пилотажа, увлекая быстроходные, но маломаневренные «мессеры» на вертикали, на которых немецкие летчики чувствовали себя неуверенно. Они крутили карусель до тех пор, пока один из гитлеровцев, выходя из очередной «петли» и одурев от бесчисленных «бочек», «штопоров», переворотов, не нарвался на огонь пулеметов сухановского ведомого. Правда, немец не упал — только задымил и стал быстро уходить на запад. Его напарник, дав на прощание длинную бесприцельную очередь, последовал за ним: продолжать схватку один он не рискнул.

Набирая высоту, Суханов оглядел небо. Воздушный бой подходил к концу. «Юнкерсы» скрылись, потеряв, как потом выяснилось, шесть машин, но так и не достигнув на этот раз даже московских окраин. «Мессеры», огрызаясь огнем, тоже поворачивали вспять. Их не преследовали — бензин был на исходе...

Дотянем…

Ему было неловко в кресле второго пилота: с непривычки казалось, будто он сел задом наперед — все как будто было не под рукой— и тумблеры сигналов, и секторы газа, и даже штурвал. Впрочем, все это его уже не касалось, вернее, не должно было касаться. По существу, сегодня он летел пассажиром. Даже его старшинство практически не имело значения: машину вел Толик Рогов, а по положению экипаж подчинялся пилоту. Конечно, Суханов мог утешать себя мыслью, что он в какой-то мере подстраховывает Толика. Но вряд ли тот нуждался в этом.

Суханов ревниво следил за тем, как Толик оторвал от земли тяжело нагруженную машину, как плавно, без рывков набрал высоту, как в нужный момент перешел в горизонтальный полет, как лег ;на курс. Проделал он все это уверенно, без суеты, точно рассчитывая каждое свое движение. Приказы экипажу отдавал коротко, толково. Суханов только диву давался — куда девалась обычная роговская словоохотливость. В общем, придраться было не к чему, и Суханов с горечью подумал, что вот он уже лишний на Семерке, что замену ему не пришлось долго искать и что после этого рейда дерзкие полеты на Берлин будут связывать уже не с его именем, а с именем Толика Рогова.

Невеселые мысли недолго одолевали его: по своей натуре он не был тщеславен. Просто на какой-то миг ему стало грустно и даже обидно: это был его последний полет на Семерке, а Семерке и ее экипажу, казалось, уже не было до него дела.

Пока машина шла на сравнительно небольшой высоте — до фронта было еще минут двадцать лета,— Суханов не без интереса наблюдал за землей. Видимость была отличная, и он без особого труда мог разглядеть не только ползущие змейки поездов — Толик вел машину вдоль железной дороги,— но и отдельные вагоны и поднятые вверх хоботки зенитных орудий. Он даже различил часовых на платформах: правда, не очень хорошо—с высоты полутора тысяч метров они казались не больше булавочных головок — но все же он видел, что это люди.

Поезда шли по обеим ниткам двухколейного участка в одном и том же направлении — на запад. Еще несколько дней назад, да и раньше, он видел, как по этой ветке в другую сторону, на восток, ползли эшелоны с заводским оборудованием и людьми, санитарные поезда, и только единичные составы неуверенно продвигались на запад, А сейчас все поезда шли в сторону фронта. Такого интенсивного движения он еще не видел. Выводы напрашивались сами собой, и он хотел поделиться ими с товарищами, но потом решил не отвлекать их внимания: они летели по строго определенному маршруту, и малейшее отклонение в сторону могло ввести в соблазн своих же зенитчиков. Однако и командир, и штурман, и стрелок-радист наблюдали не только за ориентирами.

— Сколько техники идет!—первым высказался Иван Корнеевич. Ему через увеличитель бомбового прицела было видно лучше, чем Суханову.— Танки и артиллерия, танки и артиллерия! И какая артиллерия! Крупнокалиберная!

— И войска,— сказал Петя.— В крытых вагонах бойцы едут. А их вон сколько крытых!

— Вчера тоже эшелон за эшелоном шел,— подхватил Толик.— И по этой, и по южной ветке. Мы вчера здесь два раза пролетали.

— Да,— быстро подхватил Суханов.— Видимо, готовится наступление.

— Наступление?— недоверчиво переспросил Толик.

— А чему ты удивляешься? Думаешь, мы только обороняться можем? Хватит назад пятиться!

Он поймал себя на том, что перефразировал чью-то мысль, но чью именно, вспомнить не мог.

— Сколько еще до передовой?— спросил Толик штурмана.

— Двенадцать минут лета, если с ночи фронт на этом участке не продвинулся.

— Курс?

— Выдерживаем,

— Боишься заблудиться?—улыбнулся Суханов.

— Не беспокойся, обратно не повернем,— в тон ему ответил Толик.

— Товарищ командир, слева вверху «рама»,— доложил Петя Бекешев.

Толик и Суханов одновременно подняли головы. Слева впереди, намного выше Семерки, маячил двухмоторный немецкий корректировщик ФВ-189, прозванный за раздвоенный фюзеляж «рамой».

— Что-то уже вынюхивает, гад раскоряченный,— сказал Толик.

— А наши истребители и в ус не дуют,— сердито заметил Иван Корнеевич.

— Справа выше два «мига»!— словно возражая ему, крикнул Петя.— Идут на перехват «рамы»!

— Штурман, уточнить местонахождение, — с видимым сожалением отрываясь от созерцания начинающегося воздушного боя, сказал Толик.

— Подходим к линии фронта,— доложил Иван Корнеевич.

Суханов посмотрел вниз. Под правым крылом проплывали запорошенные снегом одноэтажные домики подмосковного поселка. Что здесь выискивала «рама»? Он ничего не заметил, кроме убегающих назад строений и выбеленной снегом дороги, терявшейся в аккуратной рощице. По дороге шли люди. Их было не так уж много, и едва ли это были бойцы очень уж свободно они шли, то сходясь небольшими группами, то разбредаясь во все стороны, будто на, прогулке.

Девчата идут на окопы,— рассеял последние сомнения Иван Корнеевич.—У всех лопаты, кирки. Наверное, школьницы или студентки. Балуются, в снежки играют.

Мощная подмога саперам,— сказал Толик.— Так они до вечера не дойдут.

За рощицей колонны девчат с лопатами стали гуще, а потом Суханов увидел, что ими буквально усеяна какая-то бесконечная насыпь, извилистой лентой пересекавшая заснеженную равнину. Семерка летела под углом к линии этой насыпи, и у Суханова было, достаточно времени разглядеть огромный даже с высот трех тысяч метров фронт земляных работ.

— Вот это окопчик роют,— сказал Толик.— Для целой армии.

- Это противотанковый ров,—возразил Иван Корнеевич.

Суханов посмотрел на полетную карту, покачал головок —до фронта оставалось не больше семи-восьми километров.

— Сколько их тут!—удивился Петя.

— Тысяч десять будет,—на глаз прикинул Суханов.

--- Тут не одни девчата,— сказал Иван Корнеевич. Судя по всему, он не отрывался от увеличителя.— Ребят-подростков немало.

Толик вцепился в штурвал. Сперва Суханов не понял, в чем дело. Не говоря ни слова, Толик положил машину на крыло, начиная крутой разворот. Уплывавший в сторону противотанковый ров встал на дыбы, снова растягиваясь во всю свою непомерную длину.

— Анатолий, что стряслось?— почти крикнул Суханов.— Почему разворачиваешься?

— Смотри вниз!!

У противотанкового рва на всем его протяжении что-то произошло. Казалось, невидимая волна всколыхнула и стала расплескивать людей. А потом Суханов увидел взрывы. Они возникали в каком-то дьявольски правильном порядке — с высоты это было хорошо видно, так что уже через несколько мгновений он почти безошибочно угадывал, где разорвется следующий снаряд. А в том, что это рвались снаряды, сомнений не оставалось. Нередко они попадали в самую гущу людей, и тогда он видел, как взрывная волна разбрасывает тела. Он совершенно отчетливо видел человеческие тела. Может, это была игра воображения, а может, после разворота Толик снизил машину, и Суханов действительно различал сейчас фигурки. У него пересохло в горле.

— Что делают, мерзавцы! Что делают!—-прозвучал в шлемофоне срывающийся голос Ивана Корнеевича.

— Так вот какую цель выбрала «рама»,— скрипел зубами Толик.

Он развернул машину в обратном направлении, и Семерка снова пролетела вдоль рва. Первым пришел в себя Суханов.

— Ложись на курс,— хрипло сказал он Толику. Но тот будто не слышал его.

— Старший лейтенант Рогов, лечь на заданный курс!— закричал Суханов.— Штурман, учесть отклонение!

Ров снова встал на дыбы, скользнул под крыло, исчез, но Суханову казалось, что он еще видит разбрасываемые взрывами беспомощные девичьи тела. У него было такое ощущение, словно его окатили ледяной водой. Внизу проплыл обезглавленный полусгоревший перелесок, мелькнуло заснеженное поле, показалась небольшая речушка с разбомбленным мостом, а перед его глазами все еще метались человеческие волны. Усилием воли он погасил, стер это видение — машина шла над фронтом, и надо было следить за воздухом и землей...

За рекой Семерку встретил плотный огонь «эрликонов», но Толик уже успел набрать четыре тысячи метров, и трассы бессильно обрывались где-то на полпути к самолету. Однако надо было забираться еще выше — кто знает, не подтянули ли гитлеровцы за последние дни тяжелые зенитки. Экипаж не имел права рисковать, и Суханов хотел напомнить об этом Толику, но, покосившись на товарища, промолчал. Тот будто окаменел. Неестественно выпрямившись, он, казалось, прикипел к штурвалу. Все его внимание было приковано к земле, хотя сейчас внизу, насколько схватывал глаз, тянулся нетронутый артиллерией густой лес, сквозь который, гляди не гляди, все равно ни чего не увидишь...

— Контрольная не отвечает,— послышался полный отчаяния голос Пети Бекешева.

— Зачем ты ее вызываешь?— спросил Суханов.

— Так ведь предупредить надо! О том, что ров из дальнебойных обстреливают!

— Без тебя предупредят.

Толик обернулся, в упор посмотрел на него.

— Набирай высоту,— отвел глаза Суханов.

— Чтобы, упаси Бог, обшивку не поцарапали?— со злостью спросил Толик и снова впился глазами в землю.— Не волнуйся, с нами ничего не случится! Это тех девчонок у противотанкового сейчас на куски рвут, а до нас им не достать.

— Прекратить разговоры,— негромко сказал Суханов.

— Товарищ полковник,— умоляюще попросил Петя.— Разрешите вызвать Девятого?

— Спрашивайте у командира.

— Товарищ старший лейтенант...

— Не разрешаю,— гаркнул Толик.— Нечего высокое начальство по пустякам беспокоить!

— Вряд ли штаб ВВС сумеет что-либо предпринять,— не то объясняя Пете, не то рассуждая вслух, сказал Иван Корнеевич.— Для этого время нужно...— И тут же тревожно воскликнул:—Анатолий, мы отклоняемся от курса! Возьми вправо пятнадцать.

Толик не шелохнулся. Не набирал он и высоту — стрелка альтиметра по-прежнему стояла на четырехтысячном делении.

— Анатолий, в чем дело?— строго спросил Суханов.

Толик не ответил.

— Я спрашиваю, что случилось?— повысил голос Суханов.

Толик молчал. Неожиданно Семерка клюнула носом, пошла вниз.

— Рехнулся, что ли?— Суханов рванул на себя спаренный штурвал. Но не так-то просто было отнять у Толика управление. Бомбардировщик быстро терял высоту.

— Вот они, гады, откуда стреляют!—не отрывая глаз от земли, крикнул Толик.

Суханов проследил за его взглядом и впереди внизу увидел вспышки орудийных выстрелов. Вспышки плясали на гребне невысокого холма и, казалось, вырывались из его недр, однако это только казалось — орудия, которые их рождали, судя па всему, находились за гребнем. Но вот Толик развернул машину, стороной огибая холм, и Суханов заметил узкий, похожий сверху на щель овраг, через который серой ниткой тянулся железнодорожный подъездной путь. Он вел к лесопилке, видневшейся неподалеку, но немецкие артиллеристы облюбовали тот его участок, который пролег в овраге. Там они поставили платформы с укрепленными на них дальнобойными орудиями. Позиция была выбрана хитро: батарею прикрывали крутые склоны рассеченного надвое холма. Атаковать ее можно было разве что с горловины оврага. Но гитлеровцы предусмотрели и это. Едва Толик развернул машину, выходя на боевой путь, лес у подножия холма ощетинился разноцветными иглами пулеметных трасс, впереди Семерки выросли и стали множиться разрывы зенитных снарядов.

Суханов изо всех сил дернул штурвал. На этот раз ему удалось перехватить управление, и он, бросив машину в сторону, начал набирать высоту. Толик сразу обмяк, откинулся на спинку сиденья, рванул воротник комбинезона. Суханов понимал его. Он сам был бы рад смешать эту сволочную батарею с землей. Но опыт и никогда не покидавшая его рассудительность подсказывали, что пробиваться через мощный заградительный огонь, да еще на небольшой высоте, по меньшей мере легкомысленно. В лучшем случае бомбардировщик получил бы повреждения, и они были бы вынуждены повернуть назад, а Суханов не допускал даже мысли о том, что экипаж Семерки может вернуться на аэродром, не выполнив задания. Он рассчитывал, что повторит маневр Толика—зайдет на батарею с горловины оврага, но уже на недосягаемой для зенитного огня высоте. Они накроют цель двумя-тремя бомбами, после чего продолжат полет по заданному маршруту. Но, уводя машину на безопасную высоту, он с каждой сотней метров терял шансы поразить упрятанную в узком овраге батарею. На высоте четырех тысяч метров эти шансы стали равны нулю. Таково было мнение Ивана Корнеевича, А он знал, о чем говорил. Лети они сейчас на серийной машине, Суханов не задумываясь пошел бы в пике. Но пикировать на тяжелой, неуклюжей Семерке было безумием. И, может быть, впервые за всю свою богатую событиями летную биографию Суханов растерялся. Вражеская батарея, которая с изуверской методичностью посылала снаряд за снарядом к противотанковому рву, отодвигалась назад, а он, хваленый ас, уводил грозную боевую машину все дальше на запад, не видя возможности помочь оставшимся за рекой девчонкам и мальчишкам, которых убивала, калечила, рвала на части проклятая батарея. Перед его глазами снова замелькали человеческие волны, черные всплески взрывов.

«Мессер» вынырнул из небольшой грязно-серой тучки и, хищно опустив нос — он имел преимущество в высоте,— ринулся в атаку. Вероятно, это был истребитель-охотник, выискивающий добычу. Во всяком случае, у его пилота были повадки упрямого аса. Спикировав сверху, он пошел прямо в лоб Семерке, ведя огонь из всех своих пулеметов. Маневр был рассчитан на слабонервных — уйди сейчас Толик в сторону, и «мессер» изрешетил бы беспомощную на развороте машину. Но Толик и бровью не повел. Когда расстояние между машинами сократилось чуть ли не до ста метров, немец не выдержал — вздыбил свой самолет, показывая нижнюю часть фюзеляжа. И тотчас же заработали штурманские пулеметы Семерки, а еще через секунду открыл огонь стрелок-радист. Все было правильно, и Суханов не вмешивался. Только когда оборвался дробный стук хвостовых пулеметов, он спросил по шлемофону:

— Петя, где «мессер»?

— Сзади хотел пристроиться, да я его, кажется, подбил,— каким-то не своим голосом сказал Бекешев.

— Что с тобой, Петя?— насторожился Толик.— Ты ранен?

— Немного,— забулькали наушники.— Вы пламя попробуйте с фюзеляжа сбить.

— Какое пламя?— не сразу понял Толик. Суханов почувствовал запах гари.

— Петя, сильное пламя?—спросил он. Наушники не отозвались.

— Петя!!

Запах гари усилился, и вот уже в пилотскую кабину вползла зловещая струйка дыма.

— Сержант Бекешев, приказываю оставить машину!— крикнул Толик и, повернувшись к Суханову, взволнованно сказал:— Ведь он сгорит там, в хвосте... Петя, ты меня слышишь? Прыгай!

Наушники молчали.

— Все,— немного помедлив, сказал Суханов и, не глядя на Толика, добавил:—Поворачивай назад. Надо дотянуть до передовой.

Толик оторопело посмотрел на него, но потом понял — скрипнул зубами:

— Штурман, ложимся на обратный курс. Как говорят в Одессе: недолго музыка играла.

— Перестань!—оборвал его Суханов, думая о Пете Бекешеве — хорошем, застенчивом парнишке, так и не решившемся сказать своей матери, что награжден боевым орденом,— она была уверена, что сын служит в тыловой части...

Дым уже не сочился — валил в пилотскую кабину.

— Надо освобождаться от бомб,— напомнил Толику Иван Корнеевич.

— Так,— пробормотал Толик,— значит, лесозаготовкой займемся! Будем фугасками деревья валить!

— Почему же деревья?— неожиданно для себя самого сказал Суханов.— Есть более подходящая цель.

Он понимал, что бомбы надо сбрасывать немедленно, потому что они могут взорваться в любую секунду, что по всем правилам они должны сейчас как можно быстрее лететь восвояси и сажать машину на первой же более или менее подходящей площадке за линией фронта — ну хотя бы на заснеженном поле за рекой, что прорываться к цели, которую он имел в виду, а тем более разбомбить ее на поврежденной, лишенной маневренности машине они могли разве что ценой своей жизни. Но иначе он не мог.

Толик бросил на него быстрый взгляд, и Суханов увидел, как за стеклами защитных очков сузились, вспыхнули глаза командира Семерки.

— Штурман,— давясь дымом, прохрипел Толик,— Курс на немецкую батарею! Заметили ориентиры?

— Слепым найду,— мгновенно отозвался Иван Корнеевич.

— Рассчитайте боевой путь,— приказал Толик.

Семерка еще слушалась рулей, и когда впереди снова показались рассеченный надвое холм и исчезающая в его расщелине железнодорожная ветка, Суханов вдруг подумал, что если бы не гибель Бекешева, он был бы даже рад, что так случилось: сейчас они, по крайней мере, могли распоряжаться собой и своей искалеченной машиной. А еще он подумал о том, что бомбежка немецкой дальнобойной батареи, одной из многих, щедро разбросанных гитлеровцами по всему фронту, вряд ли добавит что-либо к славе сухановского экипажа, той официальной славе, которой ведают наградные отделы и бойкие газетчики, но что прорыв через заградительный зенитный огонь к этой батарее стоит любых наград и самой громкой славы. Он уже не сомневался, что это та самая батарея...

Гитлеровцы не ожидали их с запада, и Толику удалось выйти на боевой путь. Правда, когда они были уже над расщелиной, немецкие зенитчики пришли в себя и открыли ураганный огонь. Но тяжелые фугасные бомбы уже отделились от самолета. Суханов не видел, как они рвались в узком овраге, корежа и разбрасывая, словно щепки, многотонные стволы дальнобойных орудий, обращая в пыль и прах все живое и неживое там, внизу. Он не мог видеть бушевавшего внизу огня — Семерка уже проскочила овраг, зато увидел огонь перед собой. Он вырвался из правого крыла бомбардировщика и, слепя глаза, протянулся языками к пилотской кабине. Суханов поднял воротник комбинезона, пытаясь защитить лицо от одуряющего жара, но это мало помогло — через развороченный «мессером» фонарь пламя уже заглянуло в кабину.

Семерка плохо слушалась рулей. Она с каждым мгновением теряла высоту, уже не в силах уклоняться от хлеставших с земли пулеметных трасс. Суханов ощутил тупой удар в бедро и колено.

— Бомбы сброшены,— услышал он в шлемофоне задыхающийся голос Ивана Корнеевича.— Возьми влево двадцать, Анатолий. До передовой уже недалеко.

Ему ответил глухой стон. Суханов оглянулся и увидел сквозь густой угарный дым запрокинутую назад голову Толика Рогова, темную струйку крови, ползущую изо рта.

— Бери управление, мой командир. Надо дотянуть,— скорее угадал, чем услышал Суханов.

Он взял штурвал, машинально двинул педали рулей, пытаясь выровнять машину. Острая колющая боль напомнила о раненой ноге. Пламя ворвалось в кабину, вцепилось в воротник комбинезона. Он подумал, что вот сейчас рванут бензобаки, и это будет все. Сразу, в одно мгновение! Но если даже бензобаки не взорвутся, то все равно неуправляемая машина через минуту-другую упадет на лес, и это тоже будет все.

Он не боялся смерти, но впервые подумал, что вот она и подгадала его, что сейчас все кончится, и он шагнет за ту черту, где уже не будет ни боли, ни давящего горло дыма, ни надсадного рева искалеченных моторов.

Уже показалась обрывающаяся у неширокой реки граница леса. Там, впереди, за рекой, при очень большом умении и таком же большом везении можно было сесть на заснеженное поле.

А еще впереди было тысяча двести восемьдесят три дня войны...

Из книги Эдуарда Ростовцева «Той суровой осенью».
Читайте также:



 
©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты