ИСКАТЬ:
Главная  >  Политика   >  Территориальное устройство России   >  Территории Российской Империи

Самая детальная информация http://www.lensmaster.ru/ здесь.

Российский фактор в Центральной Азии

11 октября 2007, 14368

В ХХ веке международный порядок менялся трижды, обнаруживая свою крайнюю зависимость от процессов, происходящих в Евразии и ее политическом эпицентре – России.

      В ХХ веке международный порядок менялся трижды, обнаруживая свою крайнюю зависимость от процессов, происходящих в Евразии и ее политическом эпицентре – России. Итоги кардинальных изменений досоветского, советского и постсоветского пространства (как правило, заданные крупными военными баталиями) продолжают составлять главную интригу политологических эссе и аналитических записок, служат эмпирической базой реформистских идей и технологий трансформаций. Однако ни Первая, ни Вторая мировые войны не имели таких длительных периодов неопределенности, которыми характеризуется окончание третьей – «холодной» – войны.
      Одним из драматических парадоксов «постхолодного» мира является отсутствие мирной паузы, всякий раз знаменовавшей результаты предыдущих масштабных столкновений. Непрерывно возраставшее в период холодного противостояния политическое, экономическое, идеологическое, этническое, религиозное, социальное, экологическое и культурно-лингвистическое давление на Советский Союз продолжает удерживать в фокусе своего экстремального воздействия наследников советской империи.
      Каждый, взявший на себя труд исследователя истории дезинтеграции СССР и наблюдателя современной ситуации в СНГ, не может не чувствовать себя летописцем несчастий и бед, постигших в последние 15 лет население некогда могущественной державы. О повсеместном ухудшении качества жизни знают, пишут, говорят, объясняя это явление и прошлыми ошибками, и случившимися в «новое» время промахами. В книгах, написанных умными людьми, содержится на этот счет немало полезного и житейски испытанного: «с известной точки зрения весь процесс рыночной торговли является попыткой “разорить” остальных».
      Несмотря на совпадающие характеристики затяжной экономической стагнации, политические преобразования в государствах СНГ достаточно быстро приобрели специфические черты. Практики развития современных Украины и Белоруссии, стран Прибалтики и Кавказа предоставляют разнообразную гамму нациестроительства. Однако в Центральной Азии процесс укрепления независимости осложнился не столько относительной слабостью показателей развития рыночных отношений и не слишком благоприятными социально-экономическими условиями, сколько необходимостью реальной (военной) защиты конституционного строя, на которую каждая из пяти республик вынужденно отвлекает большие и социально значимые ресурсы. Полтора десятилетия независимого развития показали, что мир в Центральной Азии – ее самое уязвимое звено.
      Резкое обострение внутриполитической обстановки и гражданская война в Таджикистане (1992-1997), синхронизировавшаяся с «талибизацией» Афганистана, положили начало череде центральноазиатских потрясений, наложив тень на процессы нациестроительства, начавшегося в 1991 году. В этой ситуации наиболее активную позицию из региональных игроков занял Узбекистан, буквально атаковав ООН, ОБСЕ, СНГ и своих двусторонних партнеров обращениями с призывом предпринять активные усилия по обеспечению мира в Таджикистане и Афганистане.
      Подходы Узбекистана к данной проблеме с самого начала отличались стратегической направленностью: «Малейшие посягательства на неприкосновенность границ Таджикистана могут быть восприняты как прямое покушение на суверенитет всех государств Центральной Азии». Дипломатическая активность Узбекистана была продиктована соображениями добрососедства и не в последнюю очередь тем, что эта республика – единственная из стран-участниц СНГ, имеющая общие границы и с Таджикистаном, и с Афганистаном. Однако в тот период международное сообщество связывало угрозу эскалации афганского кризиса с присутствием советских войск. С их выводом нестабильность афганского режима будто бы уже не представляла серьезной опасности ни региону, ни тем более «дальнему зарубежью».
      А беда пришла в Таджикистан. Войну в этой стране нельзя назвать военной агрессией в классическом смысле, но есть все основания утверждать, что без участия афганских боевиков, религиозных экстремистов и наркодельцов ее урегулирование не потребовало бы таких усилий и жертв. Внутритаджикский конфликт и опасность распространения религиозного экстремизма, терроризма и незаконной наркопродукции (источником которого остается Афганистан) оказались «осевыми» линиями узбекской внутренней и внешней политики, генерализовали ориентацию на укрепление собственной и региональной безопасности всех государств Центральной Азии. Для Узбекистана границы с Таджикистаном и Афганистаном стали линией защиты национальной безопасности и будущего всего региона, поэтому политическое значение такого атрибута суверенитета, как границы, эта республика осознала едва ли не первой на постсоветском пространстве.
      Впрочем, фактор границ сказался на отношении к таджикскому конфликту и других центральноазиатских государств. Например, Туркменистан, отделенный от Таджикистана территорией Узбекистана, рассматривал эти события исключительно как внутреннее дело, что не исключило оказание с его стороны гуманитарной помощи таджикскому населению. Возможно, положенная в основу внешнеполитического курса Ашхабада идея «позитивного нейтралитета» зародилась у туркменского руководства не без влияния таджикского противостояния. Вынужденная вовлеченность Узбекистана в урегулирование внутритаджикского кризиса получила в политической литературе различную интерпретацию. Но бесспорным является то, что узбекско-таджикские и узбекско-афганские отношения, отличаясь неровностью все последующие годы, превратились в один из самых чувствительных элементов внутрирегиональной обстановки, выявив важную деталь – заинтересованность стран региона и России в укреплении добрососедских связей и взаимовыгодного сотрудничества.
      В 1993 г. эти настроения переросли в фазу переговоров о сближении экономик, которые особенно энергично проводились между Казахстаном, Узбекистаном и Кыргызстаном, получив свое институциональное выражение в создании региональных институтов – Центральноазиатского экономического сообщества (ЦАЭС) и Организации центральноазиатского сотрудничества (ОЦАС). В середине 1990-х годов в Центральной Азии начали появляться первые региональные проекты экономического характера, в которых подчеркивалась необходимость совместных усилий и в экологической сфере.
      Страны региона жили ожиданиями отдачи от расширяющихся международных контактов. Вместе с тем, как отмечает И. Звягельская, «в 90-е годы шел весьма хаотичный процесс, в котором внешние силы, обладающие различными возможностями и ресурсами, пытались получить выгоды от проникновения в ранее закрытый для них район мира»3. Центральноазиатские государства также проявили решительность быстро интегрироваться в мировую систему. Приобретение навыков практического использования международных связей и характер динамики «встречного» движения оказались для них серьезным испытанием. Стратегиям Саудовской Аравии и Пакистана (оказать влияние на религиозную жизнь), Турции и Ирана (влиять на политические процессы региона) потенциально противостояло стремление центральноазиатских стран развивать отношения с западными партнерами, от которых республики ждали политической поддержки, экономической помощи, новых технологий и финансовых инвестиций. Вместе с тем разновекторность международных представлений о будущем региона существенно затормозила позитивные преобразования.
      Свои позиции в регионе утверждали и многосторонние структуры – ОБСЕ, НАТО, ОЭС, Мировой банк, МВФ и др. Натиск «международного плюрализма» объективно не мог получить адекватного ответа. И возможно ли это было в ситуации, когда каждый внешний игрок имел политически отточенное «домашнее задание», о котором странам региона, не имеющим опыта в международных делах, было практически ничего не известно?
      Внешний круг готовился к сотрудничеству более обстоятельно. В этой связи показательны две оценки. Во-первых, сделанный в 1993 г. прогноз лондонского журнала «The Economist» о том, что Центральная Азия превратится в «один из наиболее нестабильных регионов мира». Во-вторых, результаты исследования «Дойче Банка», проведенные в конце того же года, с целью определения жизнеспособности каждой из бывших советских республик в качестве самостоятельного государства. Анализ основывался на специальной методике, согласно которой сумма итоговых показателей должна была составить 120 баллов. Казахстан набрал 55 баллов, Узбекистан – 32, Туркменистан – 27, Кыргызстан – 24, Таджикистан – 18 баллов. Сомнения в реализации планов устойчивого развития стран региона вносил и неблагоприятный фактор близости к одному из трех крупнейших мировых центров производства наркотиков – так называемому «золотому полумесяцу» (Афганистан, Пакистан).
      До 1995 г. центральноазиатский вопрос набирал в международной среде силу за счет количественных характеристик: экономической статистики и осторожного формирования в структурах ОБСЕ, НАТО и международных финансовых институтах списка внутрирегиональных угроз. Литература этого времени фокусировалась на урегулировании таджикского кризиса, превратностях демократических и экономических реформ в странах региона. Политико-дипломатическая сфера отличалась большим разнообразием: заметно усилилось влияние США, ФРГ, Японии в противовес сокращавшемуся российскому. СМИ практически ежедневно сообщали, что Россия «уходит из Центральной/Средней Азии». Эксперты констатировали, что экономическая слабость России не позволяет ей без ущерба для себя оказывать поддержку странам региона. В политических кругах наметилась дискуссия о целесообразности охраны таджикской границы контингентом вооруженных сил России.
      Внимательные аналитики почувствовали прочную и внутренне мотивированную связь между параллельными уровнями политических оценок:
      – Россия не может и/или не хочет быть активным игроком на центральноазиатском поле;
      – негативный перелом в западном восприятии центральноазиатской демократической перспективы;
      – ментальная деконструкция СНГ и сближение ближневосточной и центральноазиатской проблематик.
      Это была информация стратегической важности, по-своему отразившаяся на судьбе молодых республик. Экономические отчеты зарубежных экспертов превратились в иллюстрацию политических недочетов местных правительств. Нарушения прав человека стали основной характеристикой всей центральноазиатской пятерки. И хотя становилось ясно, что Центральная Азия не является единым регионом, инерция регионального подхода не только сохранялась, но и поддерживалась иррациональным желанием внешних игроков превратить амбициозную пятерку в один из источников «новых угроз», требующих строгого контроля со стороны сильного внешнего партнера.
      Политическую окраску приобретали любые исследования. Дж. Миклрайт и С. Исмаил в работе, основанной на данных детской антропометрии, пытались найти доказательства, что формулирование политических задач переходного типа в государствах Центральной Азии – в частности, в Узбекистане – осложняется смешением особенностей советской жизни и азиатских традиций. Параллельно апокалиптическое звучание приобрел экологический фактор, рассмотренный с точки зрения водных ресурсов региона. Надо отдать должное среднеазиатским ирригаторам: проблема совместного использования стока рек поддается решению с учетом имеющихся международных практик заключения двусторонних межгосударственных соглашений. Но проблема Арала, с которой, как заявили местные специалисты, им самим не справиться, дальше констатации состояния катастрофы не продвинулась.
      Попытки решения аральской проблемы отмечаются с 1960-х годов. В 1990-е к ней подключились ведущие государства мира (США, Германия, Франция) и крупнейшие международные организации (ООН/ПРООН, Европейский Союз, ОБСЕ, НАТО, ЮСАИД). Аралу придали статус «межгосударственного бассейна с первым уровнем неуравновешенности», создали Международный фонд по спасению Арала, учредителями которого выступили все пять республик Центральной Азии. К сожалению, ни один из многочисленных международных проектов пока не привел к положительному результату – ликвидации катастрофы, в эпицентре которой находится более 40 млн. человек. Однако тот факт, что, по некоторым оценкам, на обсуждение проблемы Арала международное сообщество затратило сумму, приближающуюся к одному миллиарду долларов, еще раз подчеркивает растущий интерес ведущих мировых «игроков» (в том числе и международных организаций) к центральноазиатскому региону.
      В итоге «брошенный» регион оказался востребованным не только сопредельными соседями, но и США, Японией, странами ЕС, Турцией, Саудовской Аравией, Ираном и Китаем. С конца 1990-х годов любые существенные изменения в Центральной Азии стали реакцией на внешние сигналы и действия. Однако окончательное оформление эти тенденции получили только после начала антитеррористической операции США в Афганистане.
      Во-первых, в 2001 г. Афганистан вновь переместил Центральную Азию в центр глобальной политики. Заключив соглашения о военных базах с Киргизией и Узбекистаном, США де-юре оформили свое присутствие в команде заинтересованных игроков.
      Во-вторых, как считают некоторые политологи, «киргизский переворот» весной 2005 г. был осуществлен в рамках «действующей концепции» Большого Ближнего Востока. В мае 2005 года, всего через несколько недель после Киргизии, испытанию была подвергнута надежность политической системы Узбекистана.
      События в Андижане пока не получили окончательной оценки, и в ситуации, когда голоса самых влиятельных международных сил разделились, трудно надеяться на консенсус. Следует подчеркнуть, что заинтересованные стороны сделали решительные ходы. Узбекистан жестко пресек беспорядки. Россия, Китай и страны региона выразили понимание правительственным действиям. Великобритания потребовала международного расследования. Палата представителей Конгресса США исключила Узбекистан из американской программы «зарубежного военного финансирования». Давление, оказанное на Узбекистан в ходе и после андижанских событий, получило оценку на саммите Шанхайской организации сотрудничества в июне 2005 года.
      В-третьих, продолжая выстраивать иерархию экстремальных воздействий, нельзя не коснуться упомянутой «проблемы Арала» (назовем ее внутренним фактором), никак не отразившуюся на международной ситуации вокруг Центральной Азии. Однако и она добавила к центральноазиатской репрезентации еще один оттенок непривлекательности.
      Выделение во всех отмеченных событиях доминанты внешнего воздействия позволяет говорить о феномене экстремальной трансформации, в зону которой включена и постсоветская Центральная/Средняя Азия. Необходимо отметить: в концептуальном смысле экстремальная трансформация ближе всех к «стратегической географии», заключающей в себе не только оценки, но и технологии конструирования региона9.
      Современные процессы организации мира, отраженные региональными трансформациями, в первую очередь ориентируют исследователя подходить к области международных практик исторически. И это – первый аргумент, указывающий на актуальность исследования феномена региональности во всех его проявлениях. Второй заключается в необходимости теоретического осмысления происходящих пространственных перегруппировок. Наконец, третий – вероятность и очевидность, что в формуле нового международного порядка региональные образования приобретают едва ли не определяющую роль с точки зрения сферы безопасности и экономики. М. Фуко отмечал по этому поводу: некоторые пространственные метафоры являются одновременно географическими и стратегическими.
      В этом смысле обращение к трансформации центральноазиатского массива наиболее продуктивно. Анализ исторических событий позволяет утверждать, что со времен Александра Македонского10 Центральная Азия является важным пространством, направленно привлекающимся к созданию норм и правил очередного международного порядка. Этот ареал играл и играет вполне определенную роль в процессах детерриторизации и ретерреторизации мира.
      На протяжении последнего советского десятилетия ряд российских экспертов были убеждены в экономической «нерентабельности» региона, что вкупе с проявившимися в конце 1980-х годов этнорелигиозными проблемами заведомо обрекало постсоветскую Центральную Азию на участь «забытого у ворот». Однако события стали развиваться вопреки этим прогнозам. Становление новой системы отношений в Центральной Азии совпало по времени с оформлением шкалы «новых угроз» и стремлением ведущих государств к глобальному проецированию своей политической власти.
      В первые годы независимости многие наблюдатели связывали интерес ведущих мировых сил к центральноазиатскому региону с местными запасами углеводородов. И это неизбежно сужало, редуцировало центральноазиатский вопрос до суетливого меркантилизма и консумеризма. Антитеррористическая операция в Афганистане 2001 г. высветила его фундаментальный аспект;пространственный. Было очевидно: несмотря на то, что в ряды антитеррористической коалиции «записалось» более ста государств, Узбекистан занял в ней одно из важнейших мест. Поэтому, оценивая афганский театр военных действий, важно помнить, что только территория Узбекистана предоставляла США и их союзникам сумму таких стратегических преимуществ, как:
      – уникальное расположение и развитая военная инфраструктура;
      – хорошо оборудованная и укрепленная граница с Афганистаном;
      – мощная диаспора афганских узбеков с их многолетним и в целом успешным военным противостоянием армии талибов.
      Поддержка афганской кампании со стороны Ташкента, очевидно, была обусловлена реальной возможностью уничтожения армии Исламского движения Узбекистана, которая со своих баз в Афганистане совершала террористические акты на территории республики и открыто заявляла о намерениях свергнуть ее светский режим. Немаловажное значение для Узбекистана, безусловно, имела открывающаяся перспектива снижения объемов афганского наркотранзита.
      Реакция России на решение Узбекистана, а вслед за ним и Киргизии на размещение американского военного контингента на своих территориях была сдержанной и координировалась ее собственными усилиями в противостоянии распространению афганских наркотиков и борьбе с проявлениями международного терроризма, идеологически и финансово насыщающего чеченские бандформирования.
      В современных подходах к центральноазиатскому вопросу много информации, ангажированных прогнозов и мало объективности в изложении трансформационной траектории. Между тем, многие события современности удивительно перекликаются с ситуацией ХIХ века, когда Центральная Азия играла важную роль в обеспечении безопасности Российской империи, а присутствие в ней означало одновременно и контроль над Черноморскими проливами.
      В депеше от 26 ноября 1878 г. российский посол в Великобритании граф П. Шувалов, осведомленность которого в международных делах была поразительной, сделал исторический прогноз: «...наше влияние в Средней Азии почувствует неблагоприятной отпор и позже, в случае поглощения Афганистана, в нем, так сказать, будет помещаться рычаг: не Афганистан уже будет служить, как теперь тампоном между Англией и нами, а Бухара. Неблагоприятные последствия подобной перестановки в системе Средней Азии очевидны...».
      Более того, на протяжении нескольких тысячелетий в разных источниках с разной степенью внятности изложения встречается концепция макрорегиона «Транскаспия» как исключительного фактора глобальной политики, объединяющего континентальный центр России с сопредельными регионами Центральной Азии и Среднего Востока. В китайской науке жить и выживать он свыше двух тысяч лет фигурирует как идея о «Западном крае». В западной политической мысли это колоссальное пространство зашифровано в геополитическом силлогизме Х. Маккиндера, венчающего его блестящую концепцию глобальной политической целостности мира. Французские исследователи свидетельствуют, что «огромный интерес Европы и особенно Франции, проявляемый к Центральной Азии, существует еще со времен эпохи Возрождения».
      Аналогично и русская геополитическая школа (А.Е. Снесарев) традиционно называла Среднюю Азию ключом ко всей мировой политике. М.А. Терентьев описывал Ферганскую долину как «единственный путь с этой стороны» (из Европы. – Л.М.) в Китай и Индию. В современных исследованиях, теоретически опирающихся на классическую теорию евразийской организации пространства, также отмечается уникальное место «центральноазиатской периферии» бывшего СССР и ее форсированное Западом вхождение в системы европейской безопасности (ОБСЕ, Программа во имя мира НАТО и др.). Таким образом, историческая роль Центральной Азии в организации глобального порядка не вызывает сомнения, генерируя политическую притягательность и исследовательский интерес.
      Говоря словами А.Г. Мэхэна, заметим, что история Центральной Азии «внушает стремление к стратегическим исследованиям». Еще более полезным в нашем случае является его замечание о необходимости стратегии как в мирное, так и в военное время. «В самом деле, – писал Мэхэн, – в мирное время она может одержать самые решительные свои победы занятием (путем покупки или договора) превосходных позиций, приобретение коих, может быть, и недостижимо военными действиями. Она учит пользоваться всеми случайностями для того, чтобы утвердиться на каком-либо избранном пункте побережья и превратить оккупацию, совершенную сначала как временную, в постоянную».
      Современные географы склоняются к мнению, что мировая ситуация может быть охарактеризована как целенаправленные геоцивилизационные «почти сглаживания» Евразии и Южной Америки, которые нарушаются постепенной экспансией Восточной Европы и Центральной Азии. Поэтому «артикуляция и манипулирование их образами будут, скорее всего, занимать значительную часть мирового образно-географического пространства, что означает их естественную глобализацию». Для конструирования региональной действительности география имеет ту особую ценность, которую придает возникающему дискурсу присущая этой науке об образах пространства точность. Добавляя к нашим размышлениям инструментарий географического и исторического видения Центральной Азии, можно сделать вывод, что движение и содержание ее трансформации подчиняется ритмам внутренней динамики и влияния международной системы, сохранившей элементы борьбы за «мировые позиции». Ее модернизационные силы травмированы. Они могут оказаться подорванными в случае перемещения региона в пределы Большого Ближнего Востока или за пределы региона «европейской солидарности от Атлантики до Урала», как версий, исключающих интеграционную модель Содружества.
      Политика России в Центральной Азии и ее двусторонние контакты со странами региона подвергалась корректировкам не раз, но неизменным оставался курс на добрососедские отношения. За годы независимости создана целая система экономических, научно-технических и культурных связей, укреплена и расширена общая инфраструктура коммуникаций и средств связи. Все государства региона заинтересованы в укреплении двусторонних отношений и в решении проблем безопасности, имеют налаженное взаимодействие в борьбе против международного терроризма, незаконного распространения наркотиков и других нетрадиционных угроз. Высокий уровень сотрудничества перерос в двусторонние договоры о стратегическом партнерстве и закреплен совместной деятельностью в СНГ, ОДКБ, Евроазиатском экономическом сотрудничестве, ШОС и Организации центральноазиатского сотрудничества.
      Возможно, наступает время «успокаивающейся» фазы центральноазиатской трансформации, наступление которой сформулировано в одном не слишком известном прогнозе, сделанном политологом Колумбийского университета (США) Р. Меноном: «История, география и логика власти гарантируют, что Центральная Азия останется в сфере влияния России. Ни государства региона или их союзы, ни другие державы или организации не изменят этой реальности; не изменят ее и перемены в характере государства в России... Стабильные неконфликтные российско-центральноазиатские отношения наиболее вероятны, если в России окрепнет демократия и правительство укрепит свою легитимность, улучшит жизнь сограждан»
     

Читайте также:
Метки: Россия, Азия, Афганистан, Узбекистан



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004