Главная  >  Наука   >  История   >  История России   >  Кризисы переходных периодов


Военный заговор против Империи

11 октября 2007, 17

Армия всегда представляла собой гордость и славу России. Тем не менее, в армейской верхушке и среди военной знати петербургского периода всегда существовали политически вредные течения. В XVIII–начале XX веков многократно возникали разные военные заговоры, ставящие своей целью навязать России чуждую ей модель демократии. При этом все заговорщики рядились в «национальные» одежды.

     Армия всегда представляла собой гордость и славу России. Тем не менее, в армейской верхушке и среди военной знати петербургского периода всегда существовали политически вредные течения. В XVIII–начале XX веков многократно возникали разные военные заговоры, ставящие своей целью навязать России чуждую ей модель демократии. При этом все они рядились в «национальные» одежды.

     

     Империя и национал-демократия

     

     Под Империей нами понимается государство, основанное на строго иерархическом принципе. В Империи общество подчиняется государству, народ – аристократии, сословия – монарху. Причем речь идет не только о социальной иерархии. Империя – многонациональное государство, в котором доминирует один, государственнобразующий этнос. Именно данный этнос и является имперской нацией. Он рассматривается как народ, подчиняющийся государству. Само государство, которое олицетворяет монарх, воспринимается в качестве политической организации народа. Бюрократия в деле такой организации играет важную, но далеко не первенствующую роль. Главная роль принадлежит монарху, который опирается на разные корпорации – бюрократические и сословные.

     Империя устремлена трансцендентно. Власть монарха санкционируется Богом и символизирует Божественное могущество. Источником власти для нее может быть только Бог.

     Империи противостоит демократия, которая может иметь самые разные формы – республику, монархию (конституционную) и даже диктатуру. Последняя зачастую вполне успешно апеллирует к воле народа (нации, трудящихся). Что же до реальной власти народа, то ее никогда не бывает и не может быть, всё решают элиты, которые, при демократии, тем не менее, вынуждены заниматься социальной демагогией.

     Любая демократия, так или иначе, «национальна» – в том смысле, что обращается к национальной идее. Под нацией она подразумевает «независимое», «гражданское» общество, которое подчиняет себе государство.

     В условиях республики и парламентской монархии демократия является некоей управленческой конторой, нанятой «народом» на конкурсной основе – в ходе выборов. Понятно, что процессом найма реально руководит именно буржуазия – господствующий класс гражданского общества. В демократическом государстве власть подчиняется обществу, а общество и все его классы – буржуазии.

     Демократия считает нацией само гражданское общество, которое возникло на основе третьего сословия – буржуа и торговцев. Разные социальные группы – аристократы, духовенство, крестьяне и наемные рабочие – в условиях демократии постепенно обуржуазиваются, а иногда – ликвидируются (как это было с английскими крестьянами во времена огораживания земли). В этом проявляется унификаторский характер демократии, которая стремится выработать некий усредненный социальный тип. Такой же тип она вырабатывает и в области национальных отношений, предлагая в качестве идеала «политическую нацию». Эта «нация» призвана объединить все этносы, населяющие определенное демократическое государство (концепция «государство-нация»). Поэтому демократия предполагает ассимиляцию всех этносов и образование на их месте некоей однородной массы граждан, сохраняющих (в лучшем случае) некоторые культурные и языковые обычаи, присущие прежним этносам. Некогда господствовавший этнос резко ослабляет свою самобытность, ибо это препятствует ассимиляции других этнических групп.

     Специфично положение демократических диктатур, апеллирующих к воле народа (такими демократиями были фашизм и коммунизм). Они представляют собой господство не класса, но партии (НСДАП, ВКП (б)). Партия здесь сама превращается в класс, в то время как при парламентской демократии она представляет собой политическую организацию класса. Это происходит тогда, когда буржуазия слишком слаба для того, чтобы удерживать власть. В этом случае на определенной срок власть попадает в руки радикально настроенной партократии, которая, впрочем, рано или поздно, сменяется классической, парламентской демократией. Таком развитию событий способствует то обстоятельство, что буржуазия мыслит и действует более гибко, чем партократия. Последняя требует от масс постоянного напряжения, тогда как буржуа предлагают им стабильную и комфортную жизнь.

     Термин «национальная демократия», в известной степени, является тавтологией. Любая демократия, как мы уже отмечали – национальна – в политическом смысле. Но сам накал национальной риторики может быть разным: от революционного шовинизма времен якобинской диктатуры до политкорректного госпатриотизма путинской РФ. Такими же разными могут быть и методы создания политической нации, которые часто принимают самые брутальные формы. Демократия может вести колониальные и даже гражданские войны, призванные сплотить «государство-нацию» перед лицом внешних и внутренних врагов. Поэтому под национальной демократией мы понимаем политическую теорию и практику, максимально акцентирующую внимание на проблемах идентичности и единства политической нации. Проще говоря, национал-демократ позиционирует себя, в первую очередь, именно как националиста, и лишь во вторую очередь – как демократа. При этом объективно демократизм для него более важен, чем национализм, который является всего лишь средством создания гражданского общества.

     Необходимо заметить, что, в отличие от Империи, демократия устремлена только в посюстороннее. Она может способствовать развитию каких-либо религиозных общин, и даже декларировать свою верность определенным религиозным традициям, однако источником власти для нее выступает народ.

     

     «Конституционализм» по-дворянски

     

     В России национал-демократия выступила в качестве военного заговора. Ее истоки следует искать в дворянских революциях XVIII века. После смерти Петра I страну неоднократно сотрясали перевороты, устроенные гвардией. По сути, они были некоей формой ограничения монархии. На Западе таковой формой являлся парламентаризм, однако, на русской почве он долго не хотел прививаться. Причиной тому была специфика российского общества.

     В Европе существовали вольные городские коммуны, из которых народилась буржуазия Нового времени. Именно она и вступила в острый конфликт с аристократией и абсолютистским государством. Орудием политического влияния буржуазии, а потом институтом ее власти, стал парламент. (Правда, в Англии парламентаризм был более аристократическим, чем буржуазным явлением. Но без поддержки городских общин, действующих в союзе с мелкодворянским рыцарством против эгоизма феодальных верхов, парламент там никогда бы не состоялся. Кроме того, на определенном этапе английская аристократия стала отождествлять себя с буржуазий, что вызвало к жизни такой феномен, как новое дворянство. Схожим путем пыталась идти и часть русской аристократии, но она так и не смогла пройти данный путь до конца.)

     У нас, в России города имели сильное самоуправление, но вольными коммунами все-таки не были. Город являлся тягловой единицей, и основной задачей этой единицы было служение государству и Государю. В результате, буржуазии в стране не было вплоть до второй половины XIX века. Купечество представляло собой традиционное торговое сословие, напрочь лишенное политических амбиций. Поэтому в авангарде т. н. гражданского общества у нас стала не буржуазия с ее парламентаризмом, а дворянство с его воинской брутальностью. Именно милитаризм, активно вторгающийся в политику, предложил особый вид ограничивающего конституционализма – режим перманентных военных переворотов, с помощью которых политически активная часть дворянства меняла курс внутренней и внешней политики. Причем многие из этих переворотов носили еще и откровенно националистический характер (борьба с иноземным засильем). Таковая мотивация была характерна для переворотов 1741 (борьба с бироновщиной) и 1762 (протест против «венценосного голштинца») годов и, отчасти, для переворота 1801 года, когда многими двигало неприятие «прусской муштры» (на самом деле – попыток дисциплинировать гвардию).

     Дворянские заговорщики рассматривали монархов, в первую очередь, как военных вождей. Такой вождь, конечно же, не мог быть ограничен конституцией, написанной для торгашей и политиканов. Его могла ограничить только военная верхушка – подобно тому, как были зависимы от дружин ранние киевские князья. «Повесть временных лет» приводит нам интересный рассказ о военной оппозиции князю Владимиру Святославовичу. Летописец рассказывает о поведении дружины на пирах у князя: «Бывало, что когда подопьют, начнут роптать на князя: «Горе головам нашим: едим деревянными ложками, а не серебряными». Услышав это, повелел Владимир исковать серебряные ложки для дружины, сказав: «Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиной добуду серебро и золото… Ибо Владимир любил дружину и с нею совещался об устройстве земли…».

     Власть военного вождя, то есть князя, не была, конечно же, монархической, хотя сама монархия выросла, со временем, именно из этой власти. Это была военная демократия, при которой княжеская власть подвергалась ограничению со стороны веча и дружины, которые, при этом руководствовались не всегда одинаковыми мотивами. В то же время дружина демонстрировала большую склонность к подчинению, что обуславливалось ее военным характером. У воинов, как известно, больше, чем у кого бы то ни было выражена потребность подчинять и подчиняться. В течение нескольких столетий власть военного вождя эволюционировала до монархической власти, а дружина трансформировалась в аристократию. Монарх вовсе не перестал быть вождем, просто этот его статус органически соединился со статусом первосвященника. Царь – это воин и жрец, вождь и священник. Разрыв этих функций означает грубейшее нарушение самого монархического принципа. И этот разрыв может быть инициирован и клерикалами, и милитаристами. Первые стремятся, чтобы на место монарха встал бы жрец. Такой подход был наиболее характерен для католического Запада. А на православном Востоке более влиятельными стали милитаристы, которые хотели, чтобы царь вернулся к статусу военного вождя.

     Справедливости ради, нужно заметить, что мощный импульс развитию дворянского милитаризма дала сама императорская власть – в лице Петра I. Император приложил огромные и, твердо скажем, необходимые усилия для того, чтобы Россия стала первоклассной военной державой, опирающейся на современную армию. Той цели была, в принципа, и посвящена вся его модернизация. Ее издержки, связанные с западническими заимствованиями, были вызваны именно стремлением в максимально быстрый срок обеспечить Россию всеми необходимыми технологиями и вооружениями. Так, в пылу битвы воин, в случае необходимости, хватает первое попавшееся ему оружие, не задумываясь о том, принадлежит оно врагу или соратнику. Но управление государством не исчерпывается войной и решением задач военного характера, что не всегда учитывал Петр I. Он ощущал себя военным вождем, по преимуществу, причем именно в этом качестве им была осуществлена его церковная реформа. Ее итогом стало не столько повышение духовного («священнического») статуса царя, сколько, напротив, значительное обмирщение и десакрализация самой царской власти.

      Апогеем этого процесса стала отмена передачи этой власти по наследству. Тем самым Император невольно исключил Божий промысел из системы государственного устройства. Государство стало апеллировать исключительно к людской воле.

     Между тем, сам промысел никуда, естественно, не исчез, наглядно показав всю тщетность вождистских претензий на цезаропапизм. Умирая, Петр и не успел назвать своего преемника, ему удалось написать лишь пару слов: «Отдайте все…».

     После смерти Петра в России сразу же началась ожесточенная борьба за власть, в которой разные аристократические кланы, «новые» и «старые», опирались на гвардию – некий аналог княжеских дружин. Инструмент ротации элит был выбран самый, что ни на есть, сомнительный – военный заговор, который сразу ставил под сомнений всю легитимность победителей. В высшей степени символично, что в 1726 году высшим властным органом стал Верховный тайный совет, в котором сводили счеты друг с другом разные аристократические группы. Тем самым правящая элита прямо указала всем понимающим – отныне источником власти становится Заговор.

     Именно в недрах этого тайного совета вызрел план постепенного официального ограничения царской власти. Веховникам даже удалось навязать Анне Иоанновне свои знаменитые «кондиции», бывшие прообразом конституции, но тут в дело вмешалась гвардия, которая решительно отвергла их конституционалистские притязания. Дворянство продолжало ощущать себя именно дружиной, но никак не буржуазной знатью. Оно противопоставило демократии торговцев брутальную демократию воинов, решающих проблемы власти по корпоративному – в узком кругу, посредством удавки или табакерки. Союз «дружинников» с «конституционалистами» оформится позднее, в начала XX века.

     Разорвав кондиции Анна Иоанновна спасла Россию от той судьбы, которая была уготована историей Речи Посполитой. Последняя так и не сумела перенести всех разрушительных прелестей шляхетской демократии.

     Конечно, ничего хорошего, мягко говоря, не было в бироновщине. Но все же она несла гораздо меньше деструктивна, чем конституционализм, который таки доконает Российскую империю в феврале 1917 года. В русской (а также советской) историографии вообще было принято чересчур преувеличивать негативные последствия иноземного, по большей части, немецкого засилья. Западничество было опасно тем, что сидело не в петербургских дворцах, а в дворянских головах.

     Верхушка русского дворянства видело в иноземцах опасных конкурентов. Его национализм носил четко выраженный олигархический характер. Так, А. Волынский, предводитель т. н. «русской партии», был убежденным сторонником тотального преобладания дворян во всех сферах жизни. Согласно его социально-политическому проекту, священство должно было комплектоваться исключительно дворянами – даже на уровне сельского батюшки.

     Таким образом, противочужеземный, в основном, антинемецкий пафос служил прикрытием для олигархических устремлений зарвавшихся милитаристов. И такой порядок дел сохранялся на протяжении многих десятилетий. Германофобия активно использовалась разнообразными военными оппозициями имперской власти, в частности участниками заговора генералов, который сокрушил монархию в 1917 году, открыв дорогу безумиям большевизма. При этом оппозиционеры упорно не желали видеть английских интриг, которые были гораздо страшнее немецких.

     В сознании русского дворянства стремительно пробуждался архетип древнерусских дружинников, непременно желающих есть с серебряной посуды. Показательно, что в эпоху дворцовых переворотов произошла первая российская приватизация в области металлургической промышленности. И осуществлена она была в пользу дворянской верхушки.

     Петр Великий, руководствуясь соображениями военного характера, создал на Урале довольно мощную металлургическую базу. Большинство предприятий принадлежало государству, хотя были там и частные заводы. Но, в любом случае, все предприятия были вынуждены работать на экспорт, поставляя продукцию казне, по ею же утвержденным расценкам. Само государство обладало монополией внешней торговли.

     В 30-е годы этот порядок подвергся изменению. Государство начинает отдавать заводы в частные руки. Причем в наиболее выгодном положении оказывается петербургская знать. К 1762 году ей принадлежало две трети уральских заводов.

     Русская металлургия развивалась огромными темпами, ориентируясь на экспорт в Англию. Тамошний рынок казался ненасытным, что открывало перед дворянской буржуазией небывалые перспективы обогащения. Она желала всячески наращивать темпы роста производства полуфабрикатов (железа и серебра), которые шли на нужды английского машиностроения. Но для таких темпов нужны были рабочие руки в огромном количество, а с этим были серьезные затруднения. Капиталистическое производство основано на вольнонаемном труде, а в России подавляющее большинство населения составляли крепостные крестьяне. Поэтому дворяне-предприниматели заставляли своих крепостных работать на металлургических заводах, которые зачастую находились за сотни верст от их родных деревень. Крестьянин тратил на дорогу до завода и обратно, а также на саму работу, огромное количество времени. И, конечно же, это наносило страшный урон их собственному, крестьянскому хозяйству. Отсюда – рост недовольства в самых широких массах крестьянства. Показательно, что центром Пугачевского восстания стала Оренбургская губерния, которая была областью интенсивного заводского строительства. В авангарде протеста там стали крестьяне, приписанные к заводам и находящиеся под угрозой полного разорения. То есть можно с известной долей условности сказать о том, что в 1772-1775 годах в стране развернулась пролетарская революция, вызванная крайностями буржуазной эксплуатации. Только в роли буржуазии выступало российское дворянство, а в роли пролетариев – крепостные крестьяне. Такова была страшная цена за экспортную ориентацию российской промышленности, которая обогащала петербургскую знать и развивала английское машиностроение.

      Само собой, что Англия довольно плотно опекала Санкт-Петербург, всячески поддерживая режим заговоров и «бабье царство». Сильная императорская власть, способная положить конец господству олигархии, англичан не устраивала. Не устраивала она, впрочем, ни одну из ведущих держав, но именно буржуазная Англия имела прямой экономический интерес в существовании дворянской вольницы. Поэтому их лоббистская деятельность и отличалась такой интенсивностью.

     Англичане не скупились на подкуп российской бюрократии. Так, канцлеру А. Бестужеву английский король назначил пенсию в 12 000 рублей.

     Умельцы с берегов туманного Альбиона сумели поймать в свои сети будущую императрицу Екатерину II. При дворе Елизаветы Петровны они, ничтоже сумняшеся сотрудничала с английским послом Чарльзом Уитвортом, разрабатывая планы захвата власти после смерти Елизаветы, в чем и была изобличена. Государыня помиловала незадачливую ангельт-цербскую принцессу, что, наверное, было весьма опрометчиво. Именно при этой императрице, которая свергла с престола собственного мужа, в стране установилась самая разнузданная диктатура дворянства. При этом само дворянство жило в состоянии самой настоящей демократии. Оно было торжественно освобождено от обязательной службы на государство. Теперь аристократы могли быть людьми свободных профессий или же посвящать себя бизнесу – в ущерб стране и своему исторически определенному призванию. Такова была логика военного демократизма, который отрицал самого себя, утверждая либерализм и буржуазность. Екатерининские реформы привели к тому, что на базе дворянства стала нарождаться беспочвенная интеллигенция. Основой ее мировоззрения стал отказ от философии служения в пользу философии свободы.

     При всем при том правление Екатерины проходило под патриотическими лозунгами. Сама императрица практиковала абсолютно бессмысленное «славянофильство», силясь доказать, что все европейские языки вышли из русского. Не менее бессмысленной была попытка отменить все иностранные слова, механически сменив их на русские (в результате сапоги становились «мокроступами» и т. д.) Но дальше слов реальное дело не пошло.

     Более того, националистический демократизм матушки-Екатерины завершился развалом армии и управления. Вот как описывает тогдашнее состояние дел Ф. Растопчин: «На границах собираются войска в большом числе. Генералам и офицерам разосланы самые строгие приказания возвратиться к своим полкам и, несмотря на это, они не едут, до такой степени укоренилась привычка к неповиновению». Историк Ю. А. Сорокин обобщает картину: «Очень тяжелым было положение армии. По данным исследователя А. Патрушевского, из 400 тысяч списочного состава русской армии не хватало по крайней мере 50 тысяч солдат, буквально разворованных полковыми командирами; Г. А. Потемкин присвоил себе целый рекрутский набор; три четвертых офицерского корпуса существовало лишь на бумаге… Дезертирство из русской армии стало массовым явлением. Только в маленькой шведской армии на службе было до 2 тысяч русских… Чиновники манкировали службой. Прусский посланник генерал Гребен докладывал: «…Обширные и пространные помещения посещались лишь мышами и крысами. Чиновники, без всякого исключения, проводили дни в еде, попойках и игре, а ночи в самых грязных оргиях».

     Можно только удивляться – как «екатерининские орлы» умудрились покорить Крым и завоевать выход России к Черному морю. Отчасти это, конечно, объясняется слабостью самого противника, отчасти – высокими качествами некоторых представителей командного состава, таких как Суворов, Румянцев и Ушаков. Все-таки сказывалось влияние того импульса, который дал России Петр Великий.

     

     Самодержавие наносит ответный удар

     

      Ситуацию попытался изменить Павел I, который взял курс на восстановление всей полноты самодержавия и возвращение к сути дворянского служения. Его закон о престолонаследии наконец-то преодолевал вождизм, утвердившийся еще с легкой (точнее, с тяжелой) руки Петра. Власть отныне передавалась строго по наследству. Это был сокрушительный удар по национал-демократическому произволу, который оставлял передачу власти на усмотрение правителя, точнее – тех дворянских групп, которые за ним стояли.

     Стремясь искоренить дворянскую вольность, Павел издал указ, запрещавший дворянам уходить в отставку до выслуги офицерского чина. Из столицы высылались все офицеры и чиновники, не занятые на службе. Павел приказал явиться в полки фиктивным, еще в младенчестве зачисленным на службу, недорослям. Он же потребовал списки «неслужащих дворян». Государь, видевший свой идеал в рыцарском служении, бескомпромиссно сражался с коррупцией и разгильдяйством. Такими мерами он, как и следовало ожидать, настроил против себя большую часть знати. Современники согласно утверждали, что император пользовался любовью крестьян и городской «черни». И подобная политика вовсе не была проявлением эгалитаризма, стремлением поставить низы на место верхов. Император был особенно беспощаден к аристократии, ввиду высочайшего статуса ее положения, которому она, на тот момент явно не соответствовала.

     Напротив, Царь был снисходителен к народу, подвергшемуся притеснению со стороны олигархии. Он ограничил барщину тремя днями, заретил продавать крестьян без земли и разделять семьи при продаже. Царь осознавал себя отцом всех подданных, который не должен позволять меньшим братьям обижать старших. Все сословия были, по его мнению, равны в одном – в необходимости служить.

     Император пал жертвой очередного дворянского переворота, произошедшего в 1801 году. Активное участие в нем приняла британская агентура, которая опасалась, в первую очередь, сближения с наполеоновской Францией. И показательно, что ее интересы совпали с интересами дворянской олигархией, которая была сотнями нитей связана с Англией.

     Но показательно и то, что в заговоре столкнулись две родственные, но все равно разные линии. Если такие заговорщики, как Панин и Пален, выступали за конституционализм, ограничение монархии парламентаризмом, то гвардия по-прежнему придерживалась военного демократизма. Военная верхушка решительно отвергла замыслы конституционалистов, выдвинув Александра I своим вождем, в котором она видела продолжателя славного царствования Екатерины. «При мне будет как при бабушке», - это обещание нового царя окончательно склонило чашу весов в его сторону. Дворянство все-таки не хотело парламента и не могло сделать последнего шага по пути буржуазной трансформации. Национальная демократия продолжала сохранять свою, русскую специфику.

     Необходимо напомнить о том, что заговор против Павла намечался еще давно. В 1797 году возникло тайное военного сообщество, поставившее своей целью свержение и самого Императора. В деятельности общества, именуемого «Канальским цехом» (от слова каналья), принимали участие А. М. Каховский, А. П. Ермолов и другие офицеры. «Канальи» хотели привлечь на свою сторону знаменитейшего полководца А. Суворова. Когда Каховский обратился к нему с этой просьбой, то Суворов подпрыгнул и перекрестил ему рот со словами: «Молчи, молчи, не могу кровь сограждан».

     Чем же так привлек заговорщиков Суворов? Своими разногласиями с Павлом? Вне всякого сомнения. Однако, как представляется, его прочили в участники заговора не только поэтому. Дело в том, что Суворов был убежденным сторонником вождизма. В его бумагах нашли соображения, озаглавленные как «Символ доблестной благосклонности Самодержавной Императорской власти». В них он предлагает сделать основой империи следующий иерархический ряд: «Богатырь - старик - капрал - офицер - ротный - полковник - бригадир - генерал - вождь – Император». То есть Суворов предлагал наряду с властью Императора ввести еще и особый институт вождя, игнорируя тем самым интегральную природу монархии, которая, как уже было сказано, соединяет все уровни властного могущества – священнический и вождистский. Власть вождя, «приставленного» к монарху, неизбежно встанет в противоречие с монаршей властью. (Кстати сказать, именно такое столкновение и стало характерным для итальянского фашизма, в рамках которого существовало два полюса влияния – власть дуче и власть короля.) Очевидно, что Суворов вызывал симпатии заговорщиков, в первую очередь, своим вождизмом.

     Правда, к чести великого полководца нужно отметить, что он так и не решился воплотить свой вождизм в плане актуальной политики. Духовное чутье человека, воспитанного в любви к Царю, подсказало ему, чем такие эксперименты могут завершиться для сограждан. К сожалению, именно этого чутья не хватало участникам военного заговора 1917 года.

     Вернемся, однако, к Александру I, который попал в несколько двусмысленное положение. Гвардия сорвала осуществление конституционалистского проекта. Но сам Александр все-таки склонялся к конституции. Он не особенно рекламировал этой приверженности, однако свою, выражаясь по-современному, команду т. н. «молодых друзей» набрал именно из аристократов-конституционалистов, таких как А. Чарторыйский и В. Строганов. Очевидно, что он планировал постепенное проведение реформ умеренно-конституционного характера. Однако постепенно Александр отошел от конституционализма. «Либерал на троне», принимавший участие в свержении своего отца, стал на отцовские позиции, выступая в качестве убежденного и деятельного защитника самодержавия. Он принимает решение вырвать власть из рук дворянской олигархии. С этой целью Александр I, прозванный Бонапартом «настоящим византийцем», провел типично византистский маневр, заключавшийся в резком усилении иного центра силы – бюрократического.

     Император Александр I осуществил правительственную реформу, в результате которой было упразднено коллегиальное руководство министерствами. Теперь в правительстве верховодили самые настоящие ведомственные диктаторы. При всем при том, царь держал возле себя М. Сперанского, который предлагал свой вариант конституционной реформы (посредством государственного совета и государственной думы). Но никакой реформы так и не произошло, более того, по прошествии определенного времени Сперанский был отправлен в отставку и сослан (позже его реабилитировали). Очевидно, что царский «фаворит» выполнял роль некоего противовеса, сдерживающего демократические устремления аристократии, не готовой к принятию конституции. То есть Сперанский как бы провоцировал поправение дворян, усиливал их консервативность, которая выражалась в стремлении теснее сплотиться вокруг самодержавного царя. Ярчайший пример такого поправения – Н. М. Карамзин, который в ответ на реформаторские амбиции Сперанского написал свою знаменитую «Записку о старой и новой России» - настоящий манифест консервативного лагеря. Потом Сперанский был принесен в жертву правым – в полном соответствии со всеми канонами политического «византизма». Новым фаворитом стал А. Аракчеев – типичный представитель укрепившейся бюрократии.

     Одновременно государь довел до конца раздворянивание гвардии, точнее ее рядового состава, который стал мужицким и простонародным. Из военно-дворянской организации гвардия превращалась в дворянско-крестьянское элитное войско. Тем самым были несколько ослаблен ее кастовый характер, дворянскому своеволию был противопоставлен мужицкий консерватизм. При этом саму гвардию впервые стали выводить из столицы и задействовать в военных действиях.

     По сути дела, Александр I проводил политику своеобразного бонапартизма. Он дал самодержавию некоторую свободу маневра, предоставил ему возможность играть на противоречиях между национал-демократическим дворянством и консервативной бюрократией.

     Еще больше самодержавие окрепло после войны с Наполеоном, в котором русское общество увидело неудачное воплощение буржуазного либерализма, обрекшего Францию на грандиозную государственную катастрофу.

     Правда, война дала и побочный эффект. Молодые дворянские офицеры испытали мощное влияние европейского просвещения. Для некоторых из них стало очевидным преобладание западного конституционализма над российским самодержавием. В Наполеоне они как раз увидели имперское искажение демократии. Именно эти офицеры и создали тайные общества, участники которых войдут в историю под названием «декабристы».

      Декабристы впервые в русской истории сумели создать синтез национал-демократии и конституционализма, который менее чем через сто лет после их авантюры взорвет Россию. Заговорщики считали, что военный переворот должен привести к установлению в России некоей самобытной демократии, чьи корни они видели в вечевом народоправстве времен вольного Новгорода. Большинство их склонялось к конституционной монархии, хотя многие, такие как Пестель, требовали республики.

     Но в любом случае путь к демократии лежал через диктатуру. Известно, что декабристы назначили своим диктатором С. П. Трубецкой, который, впрочем, на Сенатскую площадь не явился. Таким образом, конституционализм декабрьских заговорщиков носил вполне отчетливый отпечаток военно-дружинных, вождистских устремлений, присущих прежней гвардии.

      При этом декабристы выдвигали идеал политического национализма. Их программа предусматривала русификацию всех народностей, заселявших Россию. Военные демократы мыслили объединить разные славянские народы вокруг России, тем самым прообразуя некоторые последующие псевдонационалистические проекты панславизма.

     Заговор 14 декабря 1825 года закончился поражением национал-демократии. Эпоха военных переворотов ушла в прошлое. Пример декабристов шокировал русское общество, которое решительно взяло сторону самодержавия (декабристов отказались понять их же собственные родственники и потомки).

     Очевидно, что у заговорщиков были высокопоставленные покровители, ведь конституционализм получил большое распространение в верхах еще со времен тайного совета. Очень большие подозрения на сей счет высказываются в отношении фигуры Сперанского, бывшего на момент мятежа членом государственного совета. Декабристы хотели поставить его во главе своего временного правительства. По крайней мере, Николай I отдал распоряжение о расследование роли реформатора в декабрьских событиях. Но, как бы там ни было, а конституционалисты долгое время никак не давали о себе знать. В России наступает относительный внутренний мир, которым она была обязана грандиозным усилиям русских царей.

     

     Рецидивы национал-демократии

     

     Конституционализм отныне и вплоть до начала XX века развивался медленно и весьма осторожно. Причем не только (и, может быть, даже не столько) на западнической почве. Славянофилы тоже создали свой вариант либеральной демократии – весьма, кстати, почвенный. Так, они выдвинули антиимперскую идею о том, что народ может быть источником власти наряду с Богом. Тем самым предполагалась модель некоей демократической монархии, существование которой славянофилы связывали с возрождением Земских соборов. На самом деле эти собрания не носили демократического характера и представляли собой законосовещательное сословное представительство, в котором однозначно доминировали дворяне. Славянофилы же вообще отрицали необходимость сословий и видели в Земских соборах некий прообраз демократического парламента. Последователь славянофилов гр. П. Игнатьев в 80-е годы позапрошлого века пытался пролоббировать идею воссоздания ЗС, причем предлагал отвести представителям от крестьянства две трети всех выборных мест. Однако эта идея так и не прошла – благодаря вмешательству убежденного консерватора К. Победоносцева.

     Любопытно, что к «правым» славянофилам были довольно-таки близки левые народники, многие из которых даже отстаивали идею созыва Земского собора. Основатель народнического социализма Герцен также проповедовал славянскую самобытность, правда, видел ее в некоей изначальной простоте, присущей русскому народу. Он отождествлял русскость с эгалитаризмом общины, отнюдь не исчерпывающим ее социальной сути. В то же время государственность, иерархию и империализм Герцен выводил из различных иноземных влияний. Он противопоставлял русский народ и «византийско-татарско-немецкую» элиту. Особенную ненависть этого национал-демократа вызывали немцы. Он даже создал теорию, согласно которой весь вред современной ему России происходит от немцев, живущих в России («русских немцев»), и от россиян, проникшихся германством («немецких русских»). Причем Герцен совершенно не обращал внимания на те заслуги перед Россией и русским народом, которые имели многие «русские немцы». Здесь можно, в частности, привести пример инфан террибль наших революционеров А. Бенкендорфа, который был инициатором принятия ряда мер, облегчающих положение заводских рабочих.

     Впрочем, ненужной совершенно германофобией увлекались не только левые, но и правые. Так, небезызвестный консерватор Г. Катков вел на страницах своих «Московских ведомостей» яростную антинемецкую пропаганду, которую некоторые исследователи склонны связывать с активностью Парижа. А сам Катков (к слову сторонник ассимиляции всех нерусских в единой политической нации) и его антинемецкая группа был тесно связан с прославленным генералом М. Скобелевым, имевшим четко выраженные диктаторские устремления.

      В данном случае мы не вовсе не пытаемся бросить тень на военные заслуги Скобелева, который навсегда останется в памяти потомков героем русско-болгарской войны 1877-1878 годов и покорителем Средней Азии. Однако в политическом отношении Скобелев представлял собой типичного военного национал-демократа. Тут были и панславизм, и увлечение славянофильством, и стойкая неприязнь к немцам. Сам он практически не скрывал своих намерений свергнуть династию Романовых и установить некое панславянское конфедеративное государство.

     Скобелев выражал свои мысли более чем ясно: «Правительство отжило свой век, но бессильное извне, оно также бессильное и внутри. Что может его низвергнуть? Конституционалисты? Они слишком слабы. Революционеры? Они также не имеют корней в широких массах. В России есть только одна организованная сила — армия, и в ее руках судьба России. Но армия не может подняться только как масса, а на это ее может двинуть лишь такая личность, которая известна каждому солдату, которая окружена славой сверхгероя. Но одной популярной личности мало, нужен лозунг, понятный не только в армии, но и широким массам. Таким лозунгом может быть только провозглашение войны немцам и объединение славян. Этот лозунг сделает популярной войну в обществе».

     Барон Н. Врангель приводит любопытнейший рассказ генерала Дохтурова о товарищеском застолье, в котором принимали участие Скобелев и его друзья. Тогда генерал высказался о династии следующим образом: «…Все-таки в конце концов вся их лавочка полетит вверх тормашками». «Полетят, полетят, — ответил Дохтуров,- но радоваться этому едва ли приходится. Что мы с тобой полетим с ними, еще полбеды, а того и смотри, Россия полетит...» (к слову, точно так и произошло в 1917 году). Но Скобелев отмахнулся от этого предупреждения: «Вздор, династии меняются или исчезают, а нации бессмертны...» (здесь бросается в глаза типично демократическое обожествление абстрактной нации).

     Желая обзавестись союзниками Скобелев пытался установить контакты с министром-либералом Лорис-Меликовым и одновременно с революционером-народником П. Лавровым. Однако они так и не смогли пойти на столь смелый альянс. Генерал не сумел организовать новый переворот и погиб довольно-таки странной смертью во время кутежа (многие были уверены, что его отравили).

     

     Крушение Империи

     

     Отметим, что бюрократизация, конечно же, дала свой побочный эффект. Бюрократия не могла долгое время представлять собой реальный противовес российской демократии. Она, по сути своей, есть институт сугубо исполнительный, призванный не столько властвовать, сколько выполнять распоряжения верховной власти (монарха, аристократии, «гражданского общества»). Отсюда и неизбежно более низкий уровень интеллекта и пассионарности, что само по себе вовсе не опасно для бюрократа, а напротив, необходимо. Но когда бюрократ сам становится властью, то это ей весьма вредит. Власть начинает проигрывать политически, уступая общественности. И как только общественность вышла в 1905 году на политическую сцену, власть стала проигрывать оппозиции. Во время противостояния с либеральным Прогрессивным блоком в 1915-1917 гг. Совет министров вообще запретил чиновникам хоть как-то реагировать на лживые утверждения подрывной, кадетско-октябристской прессы. Противостояние шло только по линии цензуры, которая, впрочем, носила половинчатый характер. Так, многие газеты выходили с белыми пятнами на месте вымаранных критических статей. Понятно, что такое цензурирование могло вызывать лишь раздражение, смешанное с нездоровым любопытством.

     Национально-демократическое дворянство постепенно объединялось с либеральной буржуазий, в лице которой она приобретала довольно сильного союзника. При этом данный союзник настолько усилился, что сам стал лидером в союзе. В 1917 году антимонархический переворот был осуществлен усилиями либеральных буржуа – гучковыми и рябушинскими, а также представителями уже демократизированного генералитета. Ярчайшим представителем последнего стал начальник штаба императорской армии ген. М. Алексеев (сын простого солдата), сыгравший ведущую роль в изоляции Николая II в Ставке, в отсечении его от жизненно важных потоков информации (Царя злостным образом дезинформировали, скрыв данные о том, что многие военные части хранят ему верность). Можно со всей уверенностью сказать, что творцом Февральской революции был широкий фронт, объединяющий либеральную дворянскую верхушку (кн. П. Долгорукий, кн. Д. Шаховской), демократический генералитет и либеральная буржуазия (важнейшую роль в создании данного фронта играли масонские ложи). При этом на стороне монархии был «средний класс» - мелко-, и среднепоместное дворянство, а также мелкий и средний бизнес. Именно из этих слоев и черпались кадры консервативно-традиционалистских организаций, требовавших восстановления самодержавия в полном объеме. Отсюда, кстати, то неприятие, которое выражалось бюрократией в отношении «черной сотни». Чиновничество выступало за сохранение бюрократической монархии, в которой монополия на власть принадлежала бюрократам, тогда как в экономической сфере допускалось развитие интенсивное развитие частного, прежде всего крупного, капитала. Заметно, что широкого фронта консервативных сил так и не сложилось – именно по вине бюрократии. К тому же консерваторы лишились важной силы, которая могла бы сохранить монархию во время февральской смуты. Таковой силой была гвардия, настроенная крайне монархическая, и находившаяся в конфронтации с демократическим Генштабом. В начале XX гвардейцы были уже далеко не той вольницей, как сто лет назад. Усилиями русских царей гвардия превратилась в верную опору трона. И вот именно эту-то опору и кинули в самое пекло первой мировой. Практически вся гвардия оказалась уничтоженной, что и облегчило задачу заговорщиков. Парадокс, но технологии военного переворота, отработанные в свое время гвардейцами, взяли национал-демократы из Генштаба.

     Февральская революция была революцией не только буржуазно-, но и национально-демократической. Генералитет исповедовал идеи абстрактного «монархизма», видя в монархе военного вождя, способного гениально и красиво разгромить «проклятого германца». Кадеты и октябристы жаждали конституционной монархии или президентской республики, которые наилучшим образом обеспечили бы могущество русской буржуазии. Они грезили о средиземноморских проливах, которые облегчили бы торговую активность страны. Показательно, что к либералам примкнула часть Всероссийского национального союза во главе с националистом В. Шульгиным, а также лидер Союза Михаила Архангела В. Пуришкевич. Указанные персонажи испытывали довольно-таки глубокие симпатии к думскому парламентаризму, в общем, то несвойственные большей части консерваторов.

     И само собой, широкий антиимперский фронт отличался довольно-таки ярым антигерманизмом, всегда присущим российской национальной демократии, что лишний раз свидетельствует о преемственности заговорщиков 1917 года от военных революционеров XVIII и XIX веков.

     Сокрушив Империю национал-демократы так и не смогли ее удержать. Их смяли большевики, создавшие некую пародийную империю. В попытке противостоять большевикам национал-демократы развернули Белое движение, в рамках которого был возобновлен широкий фронт генералитета и либералов. Однако, успеха он не имел. Русские предпочли демократии пусть искаженную, но все-таки империю.

     

     

     

     

     

Александр Елисеев
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты