Главная  >  Наука   >  История   >  История России   >  Кризисы переходных периодов   >  Межфракционная борьба в ВКП (б) - КПСС


Ленинградское дело 1949-1950 годов: несостоявшиеся наследники Сталина

11 октября 2007, 592

В литературе о "ленинградском деле" анализ политического потенциала Вознесенского и Кузнецова или отсутствует вовсе, или несет черты апологетики. Эта апологетика навеяна в основном мемуарами Никиты Хрущева, Николая Байбакова, Анастаса Микояна и воспоминаниями ленинградцев, работавших под началом Вознесенского и Кузнецова.

Пятьдесят лет назад, 1 октября 1950 г. а, были расстреляны бывший первый заместитель председателя Совета министров СССР, председатель Госплана СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б) Николай Вознесенский и бывший секретарь ЦК ВКП(б), начальник Управления кадров ЦК Алексей Кузнецов, о которых Сталин в 1948 г. в узком кругу соратников говорил как о самых подходящих кандидатурах на посты председателя Совета министров (Вознесенский) и генерального секретаря ЦК ВКП(б) (Кузнецов) после его смерти. Почему же он переменил свое мнение об этих людях и дал санкцию на их уничтожение? На сей счет среди историков есть несколько точек зрения, и сопоставление их способно лишь еще больше запутать так называемое "ленинградское дело", жертвами которого стали несостоявшиеся наследники Сталина. Однако для понимания причин устранения Вознесенского и Кузнецова анализа хитросплетений "ленинградского дела" явно недостаточно. Сводить все дело к интригам Берии и Маленкова, сыгравших на усилившейся к концу жизни маниакальной сталинской подозрительности, значит говорить только об одной стороне проблемы. До того как очутиться в роли подследственных, Вознесенский и Кузнецов обладали огромной властью, вели свою собственную политическую игру, смысл которой еще полностью не разгадан.

В литературе о "ленинградском деле" анализ политического потенциала Вознесенского и Кузнецова или отсутствует вовсе, или несет черты апологетики. Эта апологетика навеяна в основном мемуарами Никиты Хрущева, Николая Байбакова, Анастаса Микояна и воспоминаниями ленинградцев, работавших под началом Вознесенского и Кузнецова. Хрущев оценивал Вознесенского как человека "умного, резкого, прямого и смелого", Байбаков, долгое время проработавший министром нефтяной промышленности и председателем Госплана СССР, считал Вознесенского "талантливым организатором, тонким психологом экономики". Анастас Микоян, сын которого женился на дочери Кузнецова в то время, когда тот уже был снят со всех своих постов, утверждал в своих мемуарах, что во время блокады Ленинграда "основной фигурой" там был не Жданов, который "практически переселился в бомбоубежище", а Кузнецов - именно ему Сталин доверил "самые ответственные вопросы". Нам важно не только установить, соответствуют ли действительности эти характеристики, но и попытаться ответить на главный вопрос: обладали ли Вознесенский и Кузнецов какими-то особыми качествами, позволявшими им возглавить страну после смерти Сталина?

Начнем с Вознесенского. Действительно, это был очень волевой, сильный руководитель, сыгравший большую роль в развитии оборонной промышленности в годы Великой Отечественной войны. Тогда Вознесенский курировал работу наркоматов вооружений и боеприпасов (до февраля 1942 г.), занимался вопросами эвакуации оборонных заводов, как председатель Госплана отвечал за разработку военно-хозяйственных планов обеспечения обороны страны. Благодаря Вознесенскому было значительно расширено и ускорено производство противотанковых ружей, а также реактивной артиллерии и снарядов для нее. Дмитрий Устинов, возглавлявший в то время наркомат вооружений, вспоминал, что именно Вознесенский еще за неделю до начала войны дал указание продолжить работу над противотанковым ружьем конструктора Руковишникова, снятым с производства в 1940 г., и попросил наркома оградить конструктора от "придирок". По воспоминаниям председателя Моссовета Василия Пронина, Вознесенский летом 1941 г. удачно руководил оперативной, "в считанные недели" перестройкой московских заводов на выпуск реактивной артиллерии и реактивных снарядов. Однако успехи Вознесенского зависели не только от его личных административных способностей, но и во многом от тех огромных властных полномочий, которыми он обладал в условиях военного времени. Подчиненные ему наркомы, директора заводов, конструкторы прекрасно понимали, что срыв любого распоряжения первого заместителя председателя Совнаркома СССР, члена Государственного Комитета обороны чреват по меньшей мере отстранением от должности. Поэтому эти распоряжения выполнялись часто в рекордно короткие сроки.

В мирное время Вознесенский 11 лет возглавлял Госплан СССР. При этом приходится признать во многом справедливым мнение Микояна о том, что Вознесенский был экономистом "профессорского типа", без всякого "практического опыта хозяйственного руководства". Под стать ему был и сам Госплан, структура во многом виртуальная. Порою случалось так, что даже лидеры партии и государства не могли понять смысл существования ведомства, задания и планы которого многие министры и директора заводов посылали куда подальше. Байбаков вспоминал, что Брежневу "не хватало терпения детально разбираться в проекте плана" и однажды он прервал доклад Байбакова следующим предложением: "Николай, ну тебя к черту! Ты забил нам голову своими цифрами. Я уже ничего не соображаю. Давай сделаем перерыв, поедем поохотиться". После охоты Брежнев все же нашел в себе силы выслушать председателя Госплана, но через два дня на Политбюро сказал: "Я два дня слушал Байбакова, а теперь спать не могу".

Сталин, в отличие от Брежнева, относился к Госплану куда серьезнее, срывы плановых показателей всегда воспринимал с раздражением, виновников этих срывов сурово наказывал. Микоян тщетно пытался доказать ему, что невозможно закладывать одинаковые показатели для первого и четвертого кварталов - этому препятствуют естественные природные условия. Например, в рыбной промышленности осень была мертвым сезоном, и поймать столько же рыбы, сколько летом, в это время было просто невозможно. Но Сталин на эти доводы не реагировал или раздраженно говорил Микояну: "Опять ты за свое! Брось".

Вознесенский сумел добиться серьезного усиления позиций Госплана в административной структуре советского государства во многом благодаря тому, что этого же хотел Сталин. Это не означает, что Вознесенский стремился сделать легкую карьеру на манипуляциях с цифрами. Со Сталиным такие игры были смертельно опасны. Расположение Сталина он снискал тем, что, используя данные Госплана, без утайки информировал его о истинном положении дел в экономике. Показателен в этом плане следующий факт. Когда в январе 1942 г. Сталин, опьяненный разгромом немцев под Москвой, предложил перейти к наступлению силами всех девяти фронтов с целью обеспечить "полный разгром гитлеровских войск в 1942 году", только Жуков и Вознесенский выступили против этой провалившейся затем с треском затеи. Вознесенский мотивировал свое несогласие с планом Сталина тем, что "мы сейчас еще не располагаем материальными возможностями, достаточными для того, чтобы обеспечить одновременное наступление всех фронтов". Сталин, в свою очередь, увидел в Вознесенском самого энергичного работника, способного осуществлять контроль над выполнением плана. Это была очень удобная роль - ведь исправлять выявленные Госпланом недоработки приходилось не Вознесенскому, а иным людям. Огромная власть, личное расположение Сталина и тот факт, что он руководил рядом ключевых направлений в экономике в экстремальных условиях войны, развили в Вознесенском отрицательные черты характера. Имеется немало свидетельств высокомерия, амбициозности, грубости, которые он возвел в стиль своей работы. Самое яркое из такого рода описаний оставил начальник охраны Николая Шверника Георгий Эгнаташвили: "Шло заседание Совмина... И вдруг неожиданно распахивается дверь, и выходит Николай Алексеевич с двумя министрами. Эх, как он начал их материть. И в хвост и в гриву. Мне стало не по себе..." Конечно, не один Вознесенский страдал таким недостатком, как грубость к подчиненным; матерные выражения встречаются в некоторых резолюциях Сталина (в 1941 г. на одном из сообщений НКВД о готовящемся вторжении Германии в СССР он написал: "Пошлите ваш источник к е... матери"), но "вождь народов" мог быть и очень вежливым, внимательным, выдержанным собеседником. Многих, кто общался со Сталиным, например, авиаконструктора Яковлева, писателя Симонова, маршала авиации Голованова, поражали его начитанность, остроумие и даже умение признать свою неправоту. Вознесенский ничем подобным не отличался. В воспоминаниях современников он предстает не воздержанным на язык человеком. Нарком Военно-морского флота Николай Кузнецов вспоминал, как неприятно поразило его поведение Вознесенского на одном заседании правительства в июне 1941 г. На этом заседании, когда Сталин сообщил об аресте начальника управления противовоздушной обороны, Героя Советского Союза Штерна, сидевший рядом с Кузнецовым Вознесенский громко воскликнул: "Сволочь!"

Все это говорит о том, что Вознесенский не обладал необходимой для своего положения в окружении Сталина выдержкой. Не прошедшие в отличие от Молотова, Кагановича, Берия, Маленкова, Хрущева суровую школу репрессий второй половины 30-х гг., Вознесенский и Кузнецов часто шли напролом там, где нужна была интрига, не умели держать язык за зубами, когда это было необходимо даже для успехов в своей личной политической карьере. Это делало их уязвимыми в борьбе со своими главными противниками в Политбюро - Берией и Маленковым. По мнению Байбакова, Вознесенский нажил в лице Берии смертельного врага в 1945 г. на одном из совещаний, где обсуждался вопрос строительства газопровода Москва-Саратов. "Устав от пронзительного и однообразного крика" Лаврентия Павловича, он призвал его к порядку, "предложив заняться существом дела". "Берия, - пишет Байбаков, - не ожидавший такого вмешательства, казалось, весь позеленел...".

Своим крайне прямолинейным, подчеркнуто официальным, резким, а часто и грубым стилем работы Вознесенский вызывал неприязнь у многих наркомов, что не только ослабляло его позиции как возможного будущего главы правительства, но и, что особенно важно, наносило серьезный урон промышленности, в первую очередь оборонной, и портило отношения между Госпланом и наркоматами. Нарком боеприпасов Ванников писал, что в годы войны именно Вознесенский особенно резко выступал против производства автоматических винтовок, благодаря чему их перестали выпускать, но спустя какое-то время все равно наладили их выпуск по решению Сталина. Еще более конфликтная ситуация возникла между Вознесенским и наркомами нефтяной и угольной промышленности Байбаковым и Вахрушевым. "Как-то раз он (Вознесенский. - С.К.) - вспоминал Байбаков, - вызвал к себе меня и наркома угольной промышленности Вахрушева. Речь шла о том, как обеспечить топливом запросы фронта и тыла. Наша информация явно не удовлетворяла Вознесенского. Он нахмурился, как-то весь внутренне подобрался и потребовал увеличить проектные задания по добыче нефти и угля. "Но для этого нужны дополнительные материальные ресурсы! Вот цифры, вот показатели!" - ответили мы, отлично зная, что наши отрасли работают на пределе. "Таких ресурсов у нас сейчас нет, и мы ничего дать вам не можем". Напряженность в кабинете возрастала... И вдруг, то ли в запальчивости, то ли из-за перенапряжения нервов, горячий спор перешел в нечто невообразимое: Вахрушев, побледнев, вскочил со стула, схватил Вознесенского за лацканы пиджака и начал трясти его, выкрикивая совсем скандальные "доводы". Я опешил: Вознесенский тоже схватил своего разъяренного собеседника за лацканы и начал трясти его, что-то крича... Разошлись мы, так и не получив требуемой помощи". Уже после войны Вознесенский встретил резкий отпор у министра судостроения Малышева, у которого председатель Госплана предложил отобрать два завода, а также высказал недоверие относительно обещаний министра наладить выпуск судовой брони. Сам Сталин был вынужден заступиться за Малышева, заявив, что мы знаем его "как честного человека". Думается, что приведенные выше факты говорят не в пользу Вознесенского как потенциального главы правительства СССР.

Алексей Кузнецов был еще более неудачной кандидатурой на роль руководителя партии, чем Вознесенский в качестве главы правительства. Если недостатки Вознесенского можно еще было компенсировать подбором ему толковых заместителей или дезавуировать их вмешательством Политбюро ЦК, которое на самом деле и принимало все ключевые решения в экономике, то неподготовленность Кузнецова к руководству партийным аппаратом могла иметь куда более серьезные последствия, потому что именно этот аппарат держал в своих руках все нити управления не только внутренней, но и внешней политикой.

Послужной список Кузнецова, казалось бы, не дает оснований для нашего умозаключения. В самом деле, Кузнецов прошел все ступени партийной иерархии в Ленинграде: от инструктора горкома до первого секретаря обкома и горкома партии. Его стремительный карьерный рост после войны произошел благодаря покровительству ближайшего в то время соратника Сталина Жданова. Однако анализ деятельности Кузнецова в качестве секретаря ЦК ВКП(б) и начальника Управления кадров ЦК свидетельствует о том, что Жданов не только не научил Кузнецова, как следует себя вести в окружении Сталина, но и не втолковал ему, как опасно демонстрировать в Москве свой ленинградский патриотизм. Этот патриотизм выражался не только в том, что в годы войны Кузнецов культивировал в Ленинграде образ Кирова, но и в стремлении значительно повысить статус Ленинграда и ленинградской партийной организации, что потом стало одним из главных поводов для "ленинградского дела". Литература об этом деле невелика по объему и чрезмерно запутывает не искушенного в истории позднего сталинизма читателя. Наиболее четко прослеживается три версии этого дела. Первая версия - официальная, сформулированная в результате реабилитации Вознесенского, Кузнецова и других осужденных по "ленинградскому делу" - в 1954-1957 гг. претерпела серьезную эволюцию. В 1954 г. главными виновниками уничтожения Вознесенского и Кузнецова сделали группу сотрудников госбезопасности во главе с бывшим министром госбезопасности Абакумовым, действовавших по указке Берии. После того как Хрущев в 1957 г. отстранил от власти Молотова, Маленкова и Кагановича, официальная версия изменилась. Теперь главными создателями "ленинградского дела" стали Берия и Маленков, которые боялись усиления позиций Вознесенского и Кузнецова и поэтому раздули до масштабов государственного преступления следующие факты: 1) в январе 1949 г. в Ленинграде провели всероссийскую оптовую ярмарку с участием торговых организаций союзных республик, придав ей тем самым союзный статус и не поставив при этом в известность Москву; 2) первый секретарь ленинградского обкома и горкома Попков скрыл факты голосования против партийного руководства Ленинграда на партконференциях города и области в декабре 1948 г.;

3) тот же Попков в 1948 г. предложил Вознесенскому взять "шефство" над Ленинградом. Берия и Маленков обвинили Вознесенского, Кузнецова, Попкова и др. в стремлении организовать в Ленинграде враждебную антипартийную группу, ставящую своей целью оторвать партийную организацию Ленинграда от Москвы и СССР, сделать Ленинград столицей РСФСР.

Вторая версия исходит от уцелевших обвиняемых по "ленинградскому делу". По мнению бывшего порученца Кузнецова Воинова, глубинные мотивы организаторов этого дела заключались в том, чтобы скрыть от народа "истинных виновников нашего военного поражения 1941 года", а также виновников "перегибов в сельском хозяйстве" и общего "беззакония и произвола". Воинов видит в Вознесенском и Кузнецове чуть ли не открытых противников сталинизма, представителей фронтового поколения, предопределившего, по сути, "феномен ХХ съезда". Наконец, третью версию выдвинули некоторые историки национал-патриотического направления, считающие Вознесенского и Кузнецова лидерами "русской партии" в сталинском окружении. Историк Олег Платонов полагает, что на самом деле "ленинградское дело" было "русским делом", поскольку "посредством его была разгромлена большая часть новых русских кадров, пришедших после войны на замену старым еврейско-космополитическим функционерам".

Все три версии имеют определенную идеологическую подоплеку. Официальная версия, исходящая от лидеров КПСС, подправлялась в зависимости от расстановки сил в высших эшелонах власти. Что касается двух неофициальных версий, то их роднит аберрация сознания. Репрессированным соратникам Кузнецова грезится, что он был антисталинистом, поскольку был кировцем. Однако эта аргументация не выдерживает критики, поскольку строится на популярном в годы перестройки мифе о том, что Киров был антисталинцем. Историки, к примеру, Олег Хлевнюк, уже после перестройки, когда публику подобные мифы перестали интересовать, документально доказал, что Киров был стопроцентным сталинцем, только более мягкого типа, и поэтому все душещипательные сюжеты о его противостоянии Сталину следует признать вымыслом в духе популярного в свое время романа Анатолия Рыбакова "Дети Арбата".

Для Платонова представить Вознесенского и Кузнецова лидерами "русской партии" в Политбюро было необходимо для обоснования своего общего видения сталинского периода нашей истории. Сталин в его изображении является не только главным русским патриотом ХХ века, но и главным противником мирового сионизма, который олицетворяли в сталинском окружении Берия, Маленков и Хрущев. Подробно разбирать эту аргументацию так же хлопотно и долго, как опровергать построения известных математиков от истории Носовского и Фоменко. На это не хватит даже статьи. Укажем лишь на то, что представление о русском, патриотическом характере сталинского правления 40-х гг., основанное на антисемитских проявлениях в кадровой политике аппарата тех лет, иллюзорно. Как быть с отношением Сталина к русской деревне, с его последними экономическими изысканиями, ведущими, по сути, к новому военному коммунизму (на закате жизни вождь вдруг решил, что настала пора установить "прямой продуктообмен" между городом и деревней)? Забываются как-то и гонения на генетику, обрекшие нашу биологию на прозябание. Любование державной риторикой Сталина 40-х гг. заслоняет эти и другие факты, свидетельствующие о том, что он был все же национал-большевиком, а не русским националистом, и хотел ввести тот же коммунизм, но русофильской окраски. На одном из совещаний с преподавателями политэкономии в 1950 г. Сталин сетовал на то, что молодежь плохо знает или совсем не знает Маркса; с ортодоксально марксистских позиций написаны и его последние экономические работы. Вообще причудливое совмещение в Сталине самых различных идеологических веяний - тема слишком серьезная. Представлять его в какой-то одной идеологической ипостаси значит искажать его истинный облик.

Самое интересное то, что две неофициальные версии построены исключительно на умозрительных предположениях, догадках, голословных утверждениях. Между тем "ленинградское дело" до конца никогда не будет распутано не только потому, что Маленков в 1957 г. лично уничтожил большую часть материалов по этому делу, но и потому, что в самих этих документах правда и ложь часто просто неразличимы. В самом деле, если лидеры КПСС дважды меняли свою позицию относительно главных виновников "ленинградского дела", то чего можно ожидать от других его интерпретаторов, не связанных партийной дисциплиной, а теперь и цензурой? Теперь бумага все стерпит.

Тем не менее сопоставление воспоминаний современников, проведение исторических аналогий, анализ конкретной ситуации в высших эшелонах власти конца 40-х гг. позволяют утверждать, что в возникновении "ленинградского дела" были виновны во многом сами его главные фигуранты, нарушившие те правила политической игры, которые тогда существовали во власти. Тот же Кузнецов, насаждавший в Ленинграде культ Кирова и закрывавший глаза на проколы ленинградцев с организацией оптовой ярмарки и другие перечисленные выше факты, демонстрировал не только неосторожность, но и недопустимую для секретаря ЦК времен Сталина глупость.

Культивировать все связанное с Ленинградом было неразумно уже по той простой причине, что Сталин хранил исключительно негативные воспоминания о роли питерской партийной организации во времена руководства ею Зиновьева. Зиновьев и его соратники, борясь со Сталиным за власть, тоже использовали революционный имидж Ленинграда, считали ленинградских большевиков самыми лучшими и достойными коммунистами, к голосу которых следует прислушиваться в первую очередь. Кроме того, накануне ХV съезда ВКП(б) угроза раскола партии для Сталина была очевидна не только из-за того, что зиновьевцы сумели добиться для своего вождя права сделать на съезде содоклад по политическому отчету, с которым должен был выступать сам генсек, но и из-за неожиданного демарша ближайшего в то время сталинского соратника Ворошилова, заявившего о допустимости создания в РСФСР отдельной партийной организации. В этом предложении Сталин усмотрел опасность для центральных партийных органов, авторитет которых российская компартия могла бы подорвать уже самими своими масштабами. Для той системы власти, которая возникла при Сталине, боязнь образования внутри РСФСР компартии была во многом логичной. Политбюро ЦК было высшим органом власти в Советском Союзе потому, что венчало собой жесткую унитарную систему управления страной. Россия была незаслуженно обойдена многими атрибутами суверенитета, но отсутствие в ней своей партии и, следовательно, своего Политбюро было необходимо для эффективного функционирования центральных партийных органов. Появление в Москве двух партийных центров власти - Союза и РСФСР - не только создало бы опасный прецедент для требований о большей самостоятельности, скажем, украинской компартии, но и грозило столкновением амбиций и интересов союзного и российского руководства. На уровне государства противоречия интересов союзных и республиканских ведомств нередко приводили к тупиковым ситуациям. Так, например, препирательства НКВД РСФСР с ОГПУ СССР вокруг распределения контингентов заключенных ГУЛАГа приобрели настолько затяжной и склочный характер, что российский НКВД Сталин приказал "просто закрыть". И вот в конце 40-х гг. Сталин вдруг снова сталкивается не только с сепаратизмом ленинградских партийцев, но и с опасными стремлениями к расширению российского суверенитета. По свидетельству одного из районных председателей исполкома в Ленинграде, Булычева, после войны Кузнецов вместе с председателем Совмина РСФСР Родионовым (расстрелянным по "ленинградскому делу" в один день с Кузнецовым) предложили Сталину перевести российское правительство из Москвы в Ленинград, а сам Ленинград сделать столицей РСФСР. "По секрету говорили, - вспоминал Булычев, - что такое предложение не понравилось Сталину, но он открыто не высказался, промолчал". Такая реакция Сталина уже давала повод сбавить обороты, быть осторожнее. Но Кузнецов "лез на рожон". Если он плохо знал историю партии и сознательно вел дело к тому, чтобы повысить статус не только Ленинграда, но и РСФСР в целом, то это свидетельствует опять же по меньшей мере о его наивности, которая на таких должностях, как секретарь ЦК и начальник Управления кадров ЦК, была просто самоубийственна. Столь же наивны были и его "наезды" на работников МГБ, которых он курировал по распоряжению Сталина. Если верить воспоминаниям очевидцев, утверждавших, что Кузнецов допытывался у гебистов о деле Кирова и в публичных выступлениях перед ними отдавал предпочтение кировским цитатам, то это опять же свидетельствует о самоубийственной политической линии Кузнецова. Здесь уже и дружба домами с министром госбезопасности Абакумовым не могла спасти.

Все-таки Молотов был, наверное, близок к истине, когда говорил о том, что Сталин наметил себе в наследники людей, недостаточно подготовленных для той системы власти, которую он создал. Обеспечив им стремительный карьерный рост, Сталин также подзабыл выдающиеся интриганские способности своей старой гвардии и не увидел того, что здесь Вознесенский и Кузнецов конкуренции ей не составят. Берия и Маленков как по нотам разыграли "ленинградское дело", и Сталин был вынужден сам сказать последнее слово, решившее судьбу его несостоявшихся наследников. Наверное, это был один из самых драматических эпизодов в его политической биографии.

Cергей Константинов
Читайте также:



©  Фонд "Русская Цивилизация", 2004 | Контакты